Шрифт:
— Только когда они ведут себя дерзко. До сих пор такого не было. Так что нет.
Я отпускаю ее волосы, и ее рука тоже соскальзывает с моей.
— Ну, та птица, — подсказываю я, пытаясь вернуть между нами хоть какое-то подобие нормальности. И между мной и моим членом.
Через двадцать минут Мэдди первой замечает этого самого краснокрылого трупиала. А значит, на обратном пути я должен ей пончики. Она радостно визжит, предвкушая сладкое после утомительного дня, не подозревая, что я купил бы ей эти пончики в любом случае.
К полудню мы добираемся до озера и садимся на сухой клочок травы у воды, чтобы поесть сэндвичи. В какой-то момент я спрашиваю, откуда она так много знает о птицах, и она смеется.
— Меня этому научил один из дедушек. Мы часто вместе ходили наблюдать за птицами, когда я была маленькой, — объясняет она.
— Ты близка с бабушками и дедушками?
— С дедушками, — поправляет она с мягкой улыбкой. — У меня только дедушки, бабушек нет. И они женаты друг на друге.
До меня не сразу доходит.
— Подожди. Твои дедушки вместе? В смысле…
— В смысле, они геи, да, — усмехается она.
— Это круто.
— Они живут в Канаде, так что я вижу их не так часто, как хотелось бы, но они потрясающие.
Она доедает последний кусок сэндвича, и я слежу за движением по ее тонкой шее.
— Они папы Грейс — она приемная. Формально я им не внучка, потому что Грейс мне не мать, но какая разница. Семью делает не кровь.
Я ерзаю на траве, и неприятное ощущение под ложечкой мне слишком хорошо знакомо.
— Вот как, — бормочу я.
Она замечает это. Конечно, замечает.
— Что ты имеешь в виду?
Да, Джеймс, что ты имеешь в виду?
Она, должно быть, что-то подозревает, учитывая, что раньше я заговорил о семье, но не давит. Просто смотрит на меня открыто, без тени осуждения. Она просто хочет… слушать.
И впервые мне действительно хочется говорить.
— У меня есть старший брат. Мы не общаемся.
И делу совсем не помогает то, что родители упорно твердят: я должен постараться, семья должна уметь прощать. Они знают, что это бессмысленно, но все равно не останавливаются.
Прошло двенадцать лет. Они знают, что я не забыл. И уж точно ни черта не простил. Не за то, что он со мной сделал.
— Можно спросить, почему вы не ладите?
Я виновато улыбаюсь.
— Спросить можно. Но отвечать я не буду.
Она моргает, удивленная моим ответом, а потом запрокидывает голову и смеется — легко, беззаботно, так, как умеет только она.
— Справедливо. Спасибо, что рассказал о нем.
— За что ты меня благодаришь?
Она пожимает плечами, отводя взгляд. Ее пальцы скользят по зеленой траве, мягко перебирая стебельки.
— Мне просто нравится знать о тебе разные вещи. Вот и все. Так что спасибо за то, чем ты можешь со мной поделиться.
У меня подкашивается живот.
Ей нравится знать обо мне. Ей нравится, когда я говорю о себе. И до сих пор она ни разу не спросила про несбывшуюся мечту об НФЛ. Будто этой части моей жизни для нее не существует. И за это я ей благодарен.
К черту дерево. Я хочу повалить ее на землю прямо там, где она сидит, и целовать, пока не кончится воздух.
— Мне тоже нравится узнавать тебя, — говорю я честно. — Ты полна сюрпризов.
Она фыркает.
— Наверное, история с моим отцом — один из них, да?
— Я думал, ты не захочешь об этом говорить.
Ее плечи поднимаются и опускаются, пока тонкие пальцы продолжают играть с травинками между нами.
— Вчера я разговаривала с братом. Он предложил мне на время вернуться в Уорлингтон.
У меня перехватывает дыхание. Уорлингтон. Восточное побережье. Часы пути. Целая вечность.
— И что ты ему ответила? — мне удается спросить почти непринужденно, словно мое тело не натянуто сейчас, как струна.
Мысль о том, что Мэдди может уехать, когда между нами наконец возникло что-то — невидимое, неуловимое, но до безумия уютное, — скручивает желудок. Я знаю ее не так давно, но ни с кем я не чувствовал себя так свободно и спокойно со времен колледжа.
Нет. Даже раньше.
Человек, с которым можно просто быть рядом, не ожидая ничего взамен. Без скрытых условий. Человек, с которым можно говорить, зная, что он не станет вытаскивать наружу воспоминания, которые до сих пор слишком больно произносить вслух.