— Со временем уплотнится, болтаться будет, — Блума гложут сомнения.

— Начхать! — заявляю непреклонно. — Мне лишь бы поршень обратно не пошёл и чтобы пистоль долговечный был. А от таких ударов со временем поразбивается всё.

На мои рассуждения профана мастер буркнул, что бронза не расколется, но обещал доработать.

— Приходите завтра, Ваша милость.

Моя милость соглашается.

Приехал с Паулой на дежурной повозке. Выпрашивать карету у отца даже не помышлял. Знаю я его манеры. Сначала дотошно выяснит что, зачем и почему. В форме изматывающего допроса. Обязательно найдёт повод для недовольства. В результате всю душу вытащит, затем потопчется на ней всласть, поизмывается. Добро бы в итоге разрешил, но не-е-т, ещё чего! Перебьёшься, Стэн.

Дальше просто. Слез, как только увидел свободного извозчика. Кошелёк-то набит монетами. И вот я у заждавшегося меня мастера Блума.

— Могу ли я рассчитывать на премию, Ваша милость?

— Можешь, — милостиво соглашаюсь. — Пару крон могу выделить. Но сдачу с золотого дашь мелочью.

Мне разменять надо. Золотые — это для серьёзных покупок. На повседневные нужды медяки нужны. Премию выдал на месте, а основную сумму — только когда получу готовый пистоль.

На сетования мастера по поводу моей скупости даю расклад:

— Во-первых, со временем мне понадобится ещё. Не меньше пары. Во-вторых, по мере износа, ты будешь их ремонтировать. Изделие уже знакомое, поэтому тебе будет намного легче. Это я потребую с тебя скидку.

— Если сразу пару закажете, сделаю за двадцать золотых, — мастер долго не раздумывает, а я сразу понимаю, что он совсем не в накладе и в настоящем заказе.

С подсказки предка стреляю наудачу:

— Если не найду мастера, который сделает за пять золотых, — Блум от этих слов мрачнеет, но я не останавливаюсь, — или за три.

По реакции мастера ясно вижу, что попал.

— Не найдёте, — Блум хмурится. — В Гронксе точно не найдёте.

— Королевство большое, и я не собираюсь жить здесь как собака на привязи. Ещё немного — и стоимость пистоля обошлась бы мне ровно золотом по весу.

— Не преувеличивайте, Ваша милость.

— Преувеличиваю, — соглашаюсь, — но не сильно.

Наговоришь человеку гадостей, и на душе сразу становится легко и благостно. Если по делу, конечно. «А какая самая невыносимая и противная гадость, которую можно сказать любому?» — вдруг вопрошает предок, и я навостряю уши. По интонации чувствую: мне сейчас поведают сакральную истину. «Это неприглядная правда о самом человеке. То, что он, бывает, скрывает от самого себя. Вот тогда он начинает дёргаться, как насекомое, пришпиленное иголкой».

Еду в замок и обдумываю. Сопоставляю со своим небольшим, но таким насыщенным неприятностями жизненным опытом.

— А разве человек может скрывать от себя свои же поступки? — бормочу под нос, чтобы занятый дорогой извозчик не слышал.

«Ты удивишься, как легко и непринуждённо он это делает. Самообман. Если существует такое слово, значит, существует и то, что оно обозначает». Убедительно. Даже не возразишь, такое слово действительно есть.

Гронкс, замок Тревзен.

Две недели спустя.

Возвращаться в поместье даже не думал. Прекрасно чувствую себя, когда рядом нет самых родных и близких мне людей, ха-ха-ха. Да и делать там особо нечего. Животных готовят к переводу на зимовку, осень вступает в свои права, включив сезон дождей.

Граф пытался приказывать вернуться, но конкретно на мой резонный вопрос «зачем?» ответить не смог, поэтому я хладнокровно пропустил его требования мимо ушей.

Хорошее продолжаться вечно не может, наступает день, когда они приезжают сами. Я в предвкушении: нечто замечательное сменится на возбуждающе интересное. Опять же Паула с ними. Так что встречаю целую колонну, въезжающую на территорию замка. Карета, пара повозок, конный эскорт ратников — всё как положено.

— Ваше сиятельство, наконец-то вы дома! — в свой вопль нагнетаю как можно больше восторга, энтузиазма и сыновней любви.

В объятия к нему бросаться не спешу, уж больно мрачно на меня зыркает. Ничего, для этого мамочка есть, она точно меня тяжёлой затрещиной не наградит.

— Обними же меня, возлюбленный брат мой! — улучив момент, кидаюсь на шею Хендрику.

В буквальном смысле висну на нём, захлёбываясь от радости встречи. Ему не удалось отскочить или придержать меня на расстоянии. Мои чувства настолько искренни и заразительны, что блокируют саму возможность сказать что-то неласковое. А на приветливое они не способны, не знают, что это такое — хорошее отношение к Стэну. Ну и так далее.

— Дозвольте мне, сестрица! — берусь за увесистый саквояж Сесилии. Мина всего не утащит.

Кстати, выглядит служанка Сесилии намного лучше. Сыпь изрядно поблёкла, значит, мои действия результативны. Вряд ли это может иметь коммерческий смысл. Обычно людям, тем более избалованным аристократкам, подавай результат на блюдечке и очень быстро. Умею я и быстро делать, но открывать это сестрице? Ой, нет!

Сесилия меня удивляет своей нетерпеливостью:

— Стэн, прямо сейчас займись Миной. Я же знаю, у тебя это много времени не займёт.