Третий сел у штабеля и прямо через рукава перещупал всё, что мне подают, а два кирпича молча отложил в сторону. Один я расколол мастерком, и трещина нашлась в самой сердцевине, так что второй проверять не стал.

Дальше кладка пошла сама, а рядом трое повидавших полмира, и молчать в такой компании расточительно.

— А у вас там как вообще? — я потянулся за следующим кирпичом. — Что растет, кто кусается?

— Тепло, — отозвалась шуба, и тоски в одном этом слове хватило бы на целую зиму.

— Жарко, — поправил Урдах и сгрузил очередную ношу. — Лепешку пекут прямо на стене. Ночью наоборот, стража надевает второй халат. Работаем утром и вечером, днем лежим в тени.

— А лес?

— Нет такого. Дерево у нас то, что привезли с севера, — он уважительно кивнул на сложенные в стороне щиты опалубки. — У вас этим топят.

— Есть такой грех, — не стал я отпираться.

— Дыни у соседей, ближе к вам, — вступил старший и очертил в воздухе круг шире собственной головы. — во-от такие! А сладкие, ух!

Мой живот заурчал на это раньше хозяина, дыньки все-таки люблю, а в этом мире их пока не пробовал даже.

— А перец где растет? — закинул я между делом.

— В земле, — пояснил старший, и на этом разговор о специях закончился.

Про соседский урожай они выкладывают охотно, а перец, выходит, государственная тайна, и горошек мне в прошлый раз зажали тоже не по глухоте. Хотя я-то им технологии раздаю направо и налево, и стоит потом напомнить, что как бы надо быть более открытыми к тем кто им помогает. С другой стороны, перец им лично не принадлежит и распоряжаться им они не могут.

— Дождь раз в год, — Урдах вернулся к тому, о чем можно. — Вода идет по сухим руслам выше человека. Потом пустошь зеленая, дней десять. Дети в это время не спят, смотрят.

— А между дождями воду где берете?

— Держим под землей, в литых чашах, — старший показал ладонью себе под ноги. — Там она не греется и не уходит.

Народ, который каждую каплю на год вперед прячет в бетон, халтурить не может по определению, у него трещина в шве к середине засухи оборачивается пустыми ведрами.

— Камень льем ночью, — добавил третий. — Днем он сохнет раньше, чем встанет. Потом трое суток мочим ткань и стелем сверху.

Свой бетон мы кроем рогожей от мороза, они от жары, а беда, если разобраться, одна, вода должна досидеть внутри до конца, у них она норовит сбежать паром, у нас превратиться в лед.

— Ладно, а кусается кто?

— Мелочь подкапывается, ночами слышно, как скребет, — Урдах загнул толстый палец и повел плечами, отчего ватник на них жалобно треснул. — Потому стена уходит в землю на рост, а вверх сколько хватило пепла.

— Хуже Дикие, — старший выговорил это ровно, а широкий опустил руку. — Похожи на нас, только смотрим мы на них снизу. И думать умеют, приходят в темноте с нескольких сторон сразу.

Я покосился на нашего землекопа, под которым и так проседает берег, попробовал мысленно добавить ему голову роста, и воображение справилось, хотя лучше бы подвело.

— А сами живете в чем? — я посадил на шов очередной кирпич. — Тоже в камне?

— Льем, только тоньше стены, в локоть, — третий поежился. — Печи нет.

— Совсем?

— Огонь во дворе, для еды.

Голый камень, и внутри ничего не топится, у меня от такого описания зачесались руки. Я только и думаю, чем укутать собственные стены, ради этого на берегу и растет горн, а тут целый народ живет в литой коробке и считает, что так и надо. Да это же исправляется за одну зиму, керамзит мешками, печка в угол, и язык уже повернулся всё это предложить.

— А ночью как же? — вырвалось у меня совсем другое. — Сами говорите, второй халат надеваете.

— Греет стена, — Урдах махнул на свежую кладку. — Днем она пьет солнце, после заката отдает. К утру пустая, и до вечера в доме прохладно.

На севере жилье по полгода подряд отбивается от холода, тепло утекает из него наружу круглые сутки, и стена ему нужна вроде ватника, чтобы в ней сидело побольше запертого воздуха, отсюда и камыш в блоках, и мои будущие шарики.

У них расклад другой, и толстый камень работает той же печкой, только топит ее солнце, а дневной зной не успевает пройти его насквозь и добирается до комнаты как раз к темноте, когда ему там рады.