— Меня зовут Сигурд. — Шар он держал перед собой в обеих руках. — Говорю в здравом уме и без принуждения, и, как видите, шар светит ровно, а значит, я не лгу. Глава клана Костяной Мост.

Засвистели сразу и со всех сторон.

— Свистите, я подожду, — сказал Сигурд. — Главой я пробыл меньше двух недель. Знаете вы или нет, но общая беда выбила из-под нашего клана слишком много.

Дальше Сигурд говорил без кружев, и на него это было не похоже. Клан Костяной Мост больше не отдельный дом. Люди, земли и всё, что на этих землях стоит, переходят под руку республики и управление сената. Звание главы он с себя снимает и благодарит сенат за то, что его приняли в их ряды. Решение общее, как и все, сегодня им озвученные, и он благодарит за честь их донести. Он в ответ благодарит тем, что весь сегодняшний пир будет за счёт клана Костяной Мост. Бывшего клана, который зовёт всех горожан разделить его радость. И после пира хлеб в столице подешевеет: амбары клана теперь открыты.

— Запасов клан скопил много, — сказал он. — Слишком много для того числа людей, что в нём осталось.

— Впервые за долгие тысячи лет клан отказывается от самостоятельности, — сказал Сигурд. — Потому что порознь нам не выжить. Старый порядок своё отжил, и мы первые, кто это понял.

Тут площадь заорала во второй раз, громче, чем в первый. Оцепление стояло как стояло.

Первыми он себя назвал, а про вторых промолчал. У кого ещё амбары полные, площадь вспомнит сама.

— Сегодня последний день первого месяца зимы шесть тысяч восемьсот пятьдесят седьмого года эпохи процветания. — Орать перестали. — Будем смотреть правде в глаза: эпоха процветания кончилась, как бы мне ни было жаль. То, что идёт сейчас, не война. Это катаклизм, катастрофа, и пережить это можно только вместе. Только объединившись и встав плечом к плечу. Завтра, в первый день второго месяца зимы, начинается новая эпоха. Эпоха единения.

Первой кольцо из пальцев сложила какая-то женщина перед нами. За ней ряд, за рядом площадь: тысячи рук к груди, молча и без команды, и гарнизон в оцеплении тоже. Я не сложил. У меня в латной перчатке пальцы кольцом не сходятся.

В игре Падение стояло под 6857 годом, последним годом эпохи процветания. Теперь у него были месяц и число, и назначили их с помоста. А Единением называлась дорога, по которой Ганн вёл свой полк и по которой, не спросив, пустили меня. Площадь услышала «вместе». А я услышал, что подразумевалось. Это был ход, и видно его было с любого края площади.

— Земли с людьми и припасы за одно кресло в сенате, — сказал Корн. — И даже не торговался.

— При шаре сказал: без принуждения, — сказала Эльма.

— Шар спрашивает, принуждали ли. Был ли выбор, он не спрашивает. — Старик поправил мешок. — Пошли. На воротах сейчас пусто.

Сайрус сдвинулся с места последним.

Из города мы вышли в последний день эпохи процветания. На выходе, как и раньше, не записывали.

Про дорогу от ворот рассказывать особо нечего, в голове без остановки крутились варианты разговора, и на окружение я внимания не обращал. За портом, не доходя до берега, старик нашёл ложбину, откуда нас от навеса было не видать. Там меня вынули из железа, привычно, то есть быстро и больно, а Тики-тик перебрался к Корну на шею, под плащ. Напутствие у старика вышло короткое: разговор мой, дальше я один, а сговоримся, так Сайрус сходит за лекарем.

Жука я увидел раньше, чем навес. Он лежал на гальке у самой воды, золотой и мокрый, и внимание привлекал как маленькое солнце. Голову ко мне повернул издалека. Посмотрел и отвернулся. Узнал, что ли? Я еще раз огляделся. С погодой сегодня повезло. Было ясно и солнечно, море завораживающе пенилось, и только прохладный ветер напоминал о том, что здесь нынче зима.

Сам навес оказался куском парусины на четырёх кольях метрах в тридцати от берега. Под ним было кострище, обложенное камнями, над углями висел котелок, а рядом на камне сидела Лекс и перебирала рыжие крышечки, которых в корзине лежала нормальная такая гора. Целые она откладывала в мешок, битые кидала через плечо. Меня она заметила сразу. Рука у неё нырнула под куртку, к кинжалу, и почти сразу вернулась обратно.

Шёл я к ней дольше, чем требовалось. Речь у меня была готова с ночи, по пунктам, от простого к страшному, и по дороге я успел дважды поменять пункты местами. Без железа было непривычно легко и как-то голо. Годрик молчал за меня с самого Каргота, а теперь говорить предстояло самому.

— Без ведра, — сказала она вместо «здравствуй». — А я уж думала, оно к тебе приросло.

И хлопнула себя по лбу. И привязалось же, блин… Я хлопнул в ответ, и стало как-то на удивление легче внутри. Хоть и вышло тихо, не то что перчаткой по шлему.

— Садись, лось. Срок у тебя, между прочим, выходит, ещё немного, и собирал бы ты свои ракушки сам. — Мешок она подвинула ко мне ногой. — Тут еще три сотни. Велено было собирать дальше, я и собирала.

Садиться было не на что, кроме гальки, и я сел на гальку. Потом полез в кольцо. Пять мешочков по десять монет старик отсчитал мне ещё в городе, и из них я достал три. А каравай утром сунула вдова, и я положил перед Лекс и то, и другое.

— Это от старика, за три сотни. А хлеб от меня.

Смотрела она при этом мимо хлеба и мимо денег, на мой большой палец.

— Это что сейчас было? Оно из воздуха взялось.

— Кольцо. Хранилище.

— Инвентарь, — сказала Лекс, и по лицу было видно, что слово выскочило раньше, чем она успела его поймать. Или сделала вид, что случайно, а сама отслеживала мою реакцию? Хотя, на это пофигу.

Я в своё время сказал то же самое, только про себя. А следом сообразил, чем занят: сижу перед человеком, которому пришёл кое-что предложить, и выкладываю из кольца еду. Со мной так однажды уже поступали. Там, правда, был ещё стол со скатертью.