— Про него ты мне сказал «нет». — Говорил Тагрис это уже креслу. — Про себя «и не я».

— Оговорился. — Корн открыл глаза. — У нас в доме это бывает.

Руку он лекарю подал сам. Она у него ещё подрагивала, и Тагрис задержал её в своей на лишний вдох.

— Пятый.

— Да.

— По такому же листу? Мне нужен на шестой. Я говорил, что отплачу.

— Говорил. — Корн вытянул из книжицы обрывок, написал на нём несколько цифр и развернул к лекарю. — Вот столько. Золотом. За лист, посчитанный под тебя, и два флакона «Лёгкого круга», тебе одного не хватит. Знак сюда не входит: что вынешь, то и унесёшь, это ты сам назначил. Лист и зелье отдельно.

Что там была за цифра, я не увидел. Тагрис прочитал, сложил обрывок вдвое и убрал в тетрадь.

— Когда?

— Когда снимешь. Там же, на месте.

Торговаться лекарь не стал.

— Девушка, — сказал он мне. — Ты обещал спросить, когда здесь закончите. Здесь закончили.

— Спрошу завтра. Согласится, за вами зайдёт Сайрус. В любом случае зайдет, либо с новостями, либо с листом и зельями под шестой круг, за деньгами.

— Зайду, — сказал Сайрус.

— И куда поведёт?

— Этого не скажу.

— На бумаге он вынимается, — сказал Тагрис, будто другого ответа и не ждал. — На живом скажу, когда увижу живого. И что выну, моё.

— Это я помню.

Мантию ему вдова подала сама. Дверь закрылась, лязгнул засов.

— Плохо, — сказал Корн.

— Что плохо?

— Не торговался. Кто не торгуется, тот думает о другом.

О чём думал лекарь, я догадывался: о том, что он вынет и унесёт с собой в академию. Старик вчера сам отдал бочонок без торга, и о чём он при этом думал, знали все в комнате. А я полмесяца ему молчал о том, что знак докладывает, где он и жив ли тот, на ком сидит. И об этом стоило сказать, по-хорошему. Чем дальше, тем больше мне нравилось, как ведёт себя Тагрис. Надо будет его предупредить, на всякий случай. Раз уж старик ему готов «Лёгкий круг» отдать, то можно, наверно, считать своим.

Утром пятого дня я полез в Годрика. Пластины залил под завязку, Тики-тик устроился у меня на плечах, и столица опять сузилась до щели в шлеме.

Вдова провожала с порога.

— Соли я положила, — сказала она Корну. — С запасом. Дверь запру, а кто спросит, хозяина нет.

— До весны, — сказал Корн.

— Хоть до зимы следующей, ей-богу. Тех денег, что вы мне на продукты оставили, надолго хватит. Спасибо еще раз, храни вас Владыка, мастер Корн.

Моросило. Гулять в городе начали ещё вчера, и с рассвета улицы были полны: шли по ним в одну сторону, семьями, с детьми на плечах. На это старик и ставил: пока город на площади, ворота пустые. Только первые три улицы нам было со всеми по пути, а на четвёртой Эльма сказала:

— Я хочу это слышать.

Сайрус посмотрел на неё, потом на Корна. Корн, по-моему, только и ждал, что его уговорят.

— С краю, — сказал он. — И уходим первыми.

Край пришлось поискать. Перед железом расступались, как и на улице, и встали мы у стены, шагах в трёхста от помоста. Меня это устраивало: серые стояли там, у помоста, редко и через равные промежутки, как фигуры, расставленные по шахматной доске. Рядом с помостом ждала подвода, и на ней лежал рог, огромный и чёрный. Про оглоблю не соврала булочница, про кусок черепа лекарь. Самих двух сотен на площади не было.

Оцепление держал гарнизон, и на ближнем углу я нашёл светлый хвост. Дарен посмотрел на железо рядом с мастером Корном, потом на мастера Корна и стал смотреть на помост.

Сенатский держал в руке шар, который светился ровным светом и говорил про великую победу столько, что я дважды пересчитал серых и один раз сбился. Он не кричал, и каким образом его было слышно везде и сразу, я не понял. Магия, наверно.

Серый после него уложился в минуту. Тварь, после которой не стало Прилса, мертва, и всё, что с ней шло, перебито. В честь этого праздник, будут раздавать хлеб и пиво. Хватит всем. На слове «хлеб» площадь заорала так, что у меня загудел шлем. Оцепление не дёрнулось, им довели. Остальное серый договорил в тишину, которую сделал одной поднятой рукой. Из войска вернулись все: сколько вышло за ворота, столько и вошло.

Счёт сошёлся слишком гладко. Рогатой в игре не было, и гайда на неё не писал никто, а без единого трупа такую завалишь, только когда гайд есть. Пишут его по тем, кто сходил первым.

Следом серый сказал то, о чём площадь не спрашивала: тварь эта одна из многих, и убита пока она одна. Беда пришла такая, какой давно не видали, и скрывать её никто не станет. Столица при этом стоит крепко и отобьётся от кого угодно. С беженцами тесно, так надо потерпеть и держаться вместе: без крова люди остались не по своей воле. Дело же горожан жить и работать, чтобы у войска был тыл.

— Железный тыл, — уточнил серый, и больше не сказал ничего. А я потел в железе.

Шар, который светился ровным белым светом, серый всё это время держал на ладони. Теперь он передал его человеку, который поднялся на помост третьим, и человека этого я узнал раньше, чем он открыл рот. Площади он помахал так же, как махал нам вслед у поля разломов.

— Зёрна обратно не отдам, — сказал Корн, не разжимая губ.

У меня на плечах пурукнуло, коротко и без переливов. Сайрус перестал шевелиться, и Эльма взяла его под руку.