Шрифт:
— Завтра утром поеду к маме. Расскажу ей. Всё. Надо, чтобы она знала раньше, чем Алина ей что-нибудь скажет. Я договорился с её неврологом, он будет на телефоне. Если что.
— А потом?
— А потом вечером приеду домой. И спрошу её. Один раз. А потом второй.
— Я хочу быть там.
— Нет, — сказал он.
— Макс…
— Нет, Кать. — Он встал, подошёл ко мне и встал рядом у окна, не касаясь. — Это мой вопрос. Я его семь лет не задавал. Я его задам сам. Ей. В глаза. Тебя она увидит и начнёт защищаться. Будет кричать, что ты всё подстроила, что ты меня обманываешь, что ты ей мстишь. А со мной одним она… — Он помолчал. — Со мной одним, может быть, скажет правду. Я хочу дать ей шанс. Один. Как тебе тогда. Чтобы она сама сказала.
— А если не скажет?
— Тогда я ей покажу. Двадцать шесть минут. — Он посмотрел на ноутбук. — Звук только. Без картинки. Ей хватит.
Мы стояли у окна. За окном, во дворе, проехала машина, и свет фар скользнул по потолку кухни, по абажуру, по нашим лицам, и ушёл.
— А свадьба? — сказала я. — Суббота. Сто пятьдесят гостей. Торт. Голуби. Пряники. Сестры из Арзамаса уже билеты купили. Пётр Ильич печёт сто пятьдесят пряников с именами. «Максим и Алина», большой, с датой.
Он закрыл глаза.
— Отменим, — сказал он.
— За два дня?
— За два дня.
— Ты понимаешь, что это такое? Отменить свадьбу на сто пятьдесят человек за два дня?
— Ты понимаешь, — сказал он. — Ты это уже делала. Один раз. Семь лет назад. Мою.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.
— Я тогда отменяла одна, — сказала я. — Обзванивала всех. Объясняла. Возвращала деньги. Раздавала зонты.
— Какие зонты?
— Двенадцать прозрачных зонтов. На случай дождя. Был дождь, кстати. Двадцать третьего. Весь день.
Он медленно покачал головой.
— Я был в Новом Уренгое, — сказал он. — Двадцать третьего. В аэропорту. Ждал вертолёт на вахту. Там был снег. В июне. Мокрый, тяжёлый. Я стоял на взлётном поле и думал: вот сейчас она стоит в «Откосе», в белом платье. Нет. Не стоит. Ничего не стоит. Ничего нет. И снег.
Мы помолчали.
— В этот раз ты будешь не одна, — сказал он. — Я буду обзванивать с тобой.
— Ты жених. Женихи не обзванивают гостей.
— Бывшие женихи, — сказал он. — Обзванивают.
Он ушёл в полночь. В прихожей он обулся, выпрямился и посмотрел на меня. На Мишину дверь. На пакет со старыми сандалиями, который стоял у стены.
— Кать, — сказал он. — Завтра, когда я с ней поговорю, я тебе позвоню. Во сколько бы ни было.
— Хорошо.
— Если она отдаст письмо, я тебе его привезу. Если не отдаст…
— Отдаст, — сказала я.
— Откуда ты знаешь?
— Она его семь лет хранила, Макс. Не сожгла. Не выбросила. Ламов сказал, это единственное, где ты пишешь про любовь. — Я посмотрела на него. — Она его хранила не для себя. Она просто ещё этого не знает.
Он долго смотрел на меня. Потом ушёл.
Я снова слышала, как он стоит на площадке. В этот раз совсем недолго. Потом шаги вниз.
Я пошла к Мише. Он спал, раскинувшись, в новых синих сандалиях с медведями, которые так и не снял, с медведем из бивня в обнимку. Я осторожно расстегнула липучки, сняла сандалии и поставила их у кровати. Носками к стене.
Потом поставила их обратно, по-другому. Носками в комнату. Как хотел бы Миша. Как мне хотелось.
Глава 26. Второй вопрос
Глава 26. Второй вопрос
*До свадьбы 2 дня. Макс*
Мама выслушала всё, не перебив ни разу.
Я приехал к ней в восемь утра, с пакетом из аптеки, где лежали её таблетки от давления, и с телефоном, в котором был номер её невролога, Аркадия Семёновича, который обещал быть на связи весь день и, если что, приехать за двадцать минут. Я позвонил ему в семь, разбудил, и объяснил, что мне надо сказать матери очень тяжёлую вещь. Он помолчал и спросил, нельзя ли не говорить. Я сказал, что нельзя. Он сказал: «Тогда говорите сидя. Оба сидя. И медленно. И давайте ей пить. И если начнёт заговариваться или рука онемеет, сразу мне».
Мы сидели на кухне. Оба. Мама на своей табуретке у окна, я напротив. Я налил ей воды в стакан и поставил рядом. И начал говорить. Медленно.
Я рассказал ей про фотографии. Про те шесть фотографий, которые пришли мне семь лет назад, в субботу вечером, на почту. Про Катину ложь в воскресенье. Про Алинин звонок вечером, «её у меня не было, я не могу тебе врать». Про то, почему свадьбы не было. Я никогда ей этого не рассказывал. Она никогда не спрашивала.
Потом про июль. Про письмо, которое я написал у неё на этой кухне, мамиными синими ручками на тетрадных листах в клетку, и отдал Алине. Про то, что Алина сказала, что Катя его разорвала. Про звонок про беременность и про срок. Про «будет вешать». Про то, что я ответил Кате «не пиши мне больше».