Я подошёл к столу, смахнул пыль с потрёпанного дневника. Это были записи моего отца. Последние страницы были исписаны нервным, срывающимся почерком:

«…теория верна. Канал можно не лечить, а пересоздать. Ядро не восстановить, но можно построить обходной путь, мост. Для стабильности нужен якорь. Материал-катализатор, обладающий врождённой магической проводимостью и памятью… Слеза феникса. Только она может стать семенем для нового русла…»

Слеза феникса. Мифический материал. В моём мире он существовал — редчайший кристалл, рождающийся в сердцевине магического пламени. Он был идеальным для уничтожение проклятия. И абсолютно недоступным.

Идея со «слезой феникса» висела в воздухе, как дорогой хрустальный подсвечник — красивый, бесполезный и явно не по карману. В голове крутилась одна мысль: «Ну и что, гений? Придумал вечный двигатель, а батареек нет».

Вдруг со стороны дома донёсся шум — скрип двери, торопливые шаги, голос Гавриила, взволнованный и почти радостный. Потом шаги стали тяжелее, чужие. Я не успел даже встать, как дверь в лабораторию распахнулась.

На пороге стоял он. Дед. Владимир Петрович Травников.

Я ожидал увидеть древнего старика с седой бородой. Но передо мной был. Высокий, сухой, сгорбленный, но не от возраста, а от ноши. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта непройденных дорог.

В глазах, глубоко запавших под густыми бровями, не было ни радости, ни удивления. Только усталая, выжженная пустота и острая, мгновенная оценка.

Он окинул взглядом лабораторию, Гавриила, меня — сидящего в грязи и пыли — и его взгляд на секунду задержался на примятых стеблях полыни у меня в руках.

— Так, — произнёс он хриплым, прокуренным голосом, в которой мне было ни капли сантиментов. — Жив. Уже лучше, чем я ожидал. Гавриил, сходи, затопи баню.

Не так я ожидал встречу с родственников.

Гавриил, взглянув на меня, кивнул и почти выбежал, оставив нас наедине.

Дед сбросил на лавку потрёпанный дорожный мешок, с хрустом разминая плечи.

— Гавриил на дороге встретил, всё ляпнул, — без предисловий начал он, доставая походную флягу. — И про то, как ты со зверем лопатой фехтовал. Дурак, конечно. Но живой дурак — уже прогресс.

Он отхлебнул из фляги, сморщился и протянул её мне.

— Пей. Не отравишься. Это настойка, настоянная на корне чёртового когтя. Для суставов. И для храбрости, которой у тебя, вижу, и так с избытком.

Я принял флягу, сделал глоток. Жидкость обожгла горло, а потом разлилась по телу густым, обжигающим теплом. Не магия, но почти так же хорошо.

— Спасибо, — хрипло сказал я, возвращая флягу

— Меня тут не было неделю. Рассказывай, что стряслось. Когда я узнал об твоем отравлении тут же примчался? Так вот я понимаю, что наша родовая способность угасла. Но нужно хотя бы следить, что ты ешь.

— Ну что-же, если кратко, то это не пищевой отравление. Меня отравили. Кто из лекарей.

Дед лишь нахмурился. Он наверное думал, что это было обычное отравление, но нет. Над ним трудился мастер, чтобы наверняка без шансов.

— На кой черт ты сдался кому-то. Мы уже потеряли, все что-могли.

С точки зрения логики, убивать последнего Травникова бессмысленно. Мы уже не конкуренты.

— А вот это нам предстоит узнать. Но сначала нужно встать наноги. И убрать как-то родовое проклятие.

Дед посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Снять проклятие, — повторил он медленно. — Ярило, ты понимаешь, что говоришь? Твой отец пытался. Мой брат пытался. Лучшие алхимики, лекари, трёх губерний за это брались. Никто не смог.

— В дневники отца там написано, что есть способ.

— Дошёл до дневника отца? До «слезы феникса»? — спросил он, когда я закончил.

— Дошёл.

— И?

— И это тупик, — честно сказал я. — Без магии или высокихтехнологий — это фантазии. Но я не об этом.

— У меня есть магия, — тихо сказал я.

Дед поднял бровь.

— Что?

— Не полноценная. Слабая. Но она есть. Яд пробил трещины впроклятии. Моё зелье их закрепило. И теперь я могу видеть. Магию растений.

Дед прищурился.

— Видеть магию растений, — повторил он медленно. — Ярило, отравление, похоже, ударило тебе в голову посильнее, чем я думал.

Я видел, как в его глазах вспыхивают и гаснут искры интереса, тут же затмеваемые усталым скепсисом.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое— не пустота, а тяжёлая, грубая жалость