— Это неправильно, — говорю я, и голос у меня совершенно чужой. — Я твой врач. Сегодня я тебя не допустила, а сейчас сижу у тебя на коленях. Завтра я не смогу смотреть тебе в глаза. Ни в правый, ни в левый.

Он тяжело сглатывает, так что дёргается кадык. Смотрит на меня долго, тёмными глазами, и я вижу, чего ему стоит не притянуть меня обратно. Ладонь у меня на пояснице горячая и не отпускает.

А потом отпускает.

Я слезаю с его колен, ноги держат плохо. Марат встаёт, медленно и тяжело, как после трудного раунда. Спорить он не пытается и уговаривать тоже.

— Сегодня решаешь ты, — говорит он хрипло. — Но имей в виду, я не передумал.

Он снимает с батареи свою футболку, ещё влажную, и натягивает прямо так. В прихожей обувается, снова задевает головой вешалку и в этот раз даже не морщится. Йод провожает его до двери, как родного.

Дверь за ним закрывается тихо, почти бесшумно, и от этой тишины мне хочется выть.

Я стою посреди кухни, наверное, минут десять. Просто стою и смотрю на лужицу чая на клеёнке. Губы горят. Затылок горит там, где лежала его рука, и поясница тоже. Вообще всё горит, как при температуре под сорок, и как врач я точно знаю, что жаропонижающее тут не поможет.

Пельмени я всё-таки ем. Условно. Они давно остыли и слиплись в один большой пельмень, и я ковыряю его вилкой, глядя на табуретку, на которой он сидел. Положить в рот, прожевать, проглотить. Вкуса нет. Зато есть его ладонь, медленно скользящая по моему позвоночнику вниз, и это воспоминание такое живое, что вилка замирает на полпути ко рту.

Соболева, ты взрослая женщина. Врач. У тебя завтра приём с восьми. Иди в душ и ложись спать.

В душе я стою под горячей водой, пока кожа не начинает краснеть. Гель у меня с зелёным яблоком, но мне всё равно кажется, что я пахну им — дождём и мандаринами. Я намыливаю грудь и вздрагиваю. Грудь тяжёлая, болезненно чувствительная, соски твёрдые, и тело совершенно не собирается делать вид, что ничего не было.

Я делаю воду холоднее. Не помогает. Делаю ещё холоднее и визжу так, что Йод заглядывает в ванную и уходит, махнув хвостом с презрением.

В спальне я забираюсь под одеяло, выключаю свет и честно пытаюсь уснуть. Минуты три.

Потом открываю тумбочку.

Вибратор живёт у меня под стопкой журналов по спортивной медицине. Его подарила мне на тридцатилетие подруга Ленка, с открыткой«Чтобы ты совсем не одичала со своими бойцами». Пользуюсь я им примерно так же часто, как абонементом в бассейн, то есть почти никогда.

Я нажимаю кнопку, он жужжит неуверенно, с перебоями. Батарейка почти села. Ну, конечно. У меня сегодня вообще всё садится: аккумулятор, батарейки, сила воли.

Закрываю глаза, стягиваю нижнее бельё и расставляю широко ноги, пальцами провожу по своим половым губам. Они набухли от возбуждения. И всё, что я весь вечер запрещала себе думать, приходит само.

Его ладонь у меня на затылке. Его «теперь моя очередь». Большой палец, медленно ведущий по косточке на запястье. Я представляю, что было бы, если бы я не упёрлась ему в плечи. Его губы у меня на шее. Его рука, которая на кухне так и осталась на пояснице, а теперь не останавливается. Его тяжёлое дыхание у самого уха. Подставляю вибратор к пылающиму клитору и, позволяю себе немного расслабиться, ощущая как внизу живота начинает закручиваться пружина, а из киски вытекает смазка.

В темноте тихо жужжит, и я изо всех сил делаю вид, что это не пластмасса, а он, горячий и огромный, с дурацким динозавром на костяшках.

Пружина затягивается всё туже. Я выгибаюсь на простыне, комкаю её в кулаке и перестаю думать вообще. Остаётся только хриплое «Вера», которое я придумываю себе сама, и моё сбитое дыхание. А потом пружина срывается, и меня накрывает так, что я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы соседи за стенкой не узнали лишнего.

Я лежу и смотрю в потолок. Сердце колотится так, что пульс можно считать без часов.

И ничего не прошло. Стало только хуже. Тело получило подделку вместо оригинала и, кажется, на меня обиделось.

Мне тридцать, а замуж я так и не вышла. Был Игорь, хирург, четыре года «давай не будем торопиться», а потом он, не торопясь, женился на операционной сестре. А два года назад я под давлением подписала допуск одному парню, и его унесли из клетки на носилках. После этого я и вовсе перестала кого-то к себе подпускать. Работа, Йод и вот эта штука в тумбочке. Так было спокойнее.

А сегодня ко мне пришёл огромный мокрый мужик с закрытым зонтом, и всё моё «правильно» затрещало по швам.

Я ворочаюсь. Подушка горячая, одеяло тяжёлое, простыня сбилась в ком. Ложусь на один бок, на другой, на живот. Дважды спихиваю с ног Йода, и он уходит спать в раковину с видом оскорблённого монарха.

В половине второго я сдаюсь. Натягиваю футболку «Спокойно, я врач», которая сейчас звучит как издёвка, и иду на кухню пить воду. Пью прямо из кувшина с фильтром, как в общаге, и смотрю на табуретку. На клеёнке так и засохло липкое пятно от его чая. Я его не вытерла.