Шрифт:
Я снимаю с него монитор и смотрю распечатку. Ночью давление у него как у космонавта. Днём оно скачет ровно в те часы, когда, по его же дневнику, он пил свои три кофе.
— Допущен, — говорю я. — Но кофе одну чашку в день, а не три. И после боя дойдите до кардиолога.
Малыш так счастлив, что пытается меня обнять. Я уворачиваюсь, и он с подозрением разглядывает мою водолазку.
— А чё вы в свитере? Знобит?
— Сквозняки у нас, — говорю я и чувствую, как горят уши.
В половине девятого в дверь заглядывает Катя. Лицо у неё такое, будто она пришла сообщить мне о смерти близкого родственника.
— Вера Николаевна, вас Геннадий Борисович ждёт. В переговорке на втором. Там ещё Крылов. — Она мнётся и добавляет шёпотом: — Это я Марату ваш адрес дала. Я не знала, что так получится.
Внутри у меня всё холодеет.
Сомов, директор лиги, взял меня на работу месяц назад по рекомендации Бориса Аркадьевича. Переговорка на втором этаже раньше была музыкальным залом детского сада, на стене до сих пор нарисован скрипичный ключ. Под ним сидят трое. Сомов, лысый и уставший, вертит в пальцах ручку. Крылов улыбается мне так, будто я пришла к нему на день рождения. А третьего я вижу впервые: полный мужчина лет пятидесяти в поло с логотипом лиги, перед ним пакетик сушек.
Посреди стола лежит распечатка на обычной офисной бумаге, чуть смазанная по краю. На ней мой подъезд, утро и Марат, лохматый, в куртке на голое тело. Улыбается как идиот.
У меня внутри всё обрывается. А потом, совсем некстати, сжимается сердце, потому что на этой фотографии он такой счастливый, что мне хочется одновременно провалиться сквозь землю и забрать её себе.
— Вера Николаевна, вы понимаете, что это? — Сомов откладывает ручку.
— Я понимаю, что кто-то караулил меня у дома в семь утра, — говорю я. — Это вопрос скорее к Вадиму.
— Я просто беспокоюсь о своих бойцах, — разводит руками Крылов. — Вчера врач не допускает парня к титульнику. А утром парень выходит от этого врача. Странное совпадение, Геннадий Борисович, не находите? Лично я вижу так: девушка увлеклась и решила подержать мужчину возле себя. Пока он на больничном, он никуда не денется. Только у нас эфир и проданные билеты.
Это настолько мерзко, что у меня на секунду пропадает голос. Потому что со стороны всё именно так и выглядит. Фотография не врёт. Врёт всё, что Крылов к ней прицепил.
— Барсукова я не допустила днём, по медицинским показаниям, — говорю я. — У него парез отводящего нерва, это видно без всякого МРТ, достаточно попросить его посмотреть налево. А вечером Вадим звонил мне и предлагал море за счёт лиги, если я передумаю.
Крылов даже бровью не ведёт.
— Звонил, отрицать не буду, — говорит он Сомову. — Поблагодарить хотел. А про море — это уже фантазии. У вас есть запись, Вера Николаевна?
Записи у меня нет. Есть только я, мои красные уши и водолазка, скрывающая засос.
Сомов долго молчит и трёт лысину.
— Вера Николаевна, я вас брал под слово Аркадича, — говорит он наконец, и видно, что ему неприятно. — Человек вы толковый, спору нет. Но вы на испытательном сроке, а тут конфликт интересов. Вы отстранены до конца служебной проверки. Барсукова пересмотрит Олег Игоревич Тарасов, он пока и остальных ваших бойцов примет.
Мужчина с сушками сочувственно мне кивает, как продавец на рынке. Про Тарасова я слышала. Говорят, однажды он допустил к бою парня в гипсе, потому что гипс был «уже почти снят».
— Он допустит Барсукова, — говорю я Сомову. — Вы же понимаете. Марат выйдет в клетку и пропустит удар слева, которого просто не увидит.
— Ну что вы, Верочка, — Тарасов хрустит сушкой. — Я посмотрю очень внимательно.
Не посмотрит. Он всё уже подписал у себя в голове, ещё до того, как я вошла.
Я встаю. Ноги ватные, но держат.
— Если с ним что-то случится в клетке, Геннадий Борисович, это будет на вас.
И выхожу, пока у меня не задрожал голос.
Катя ловит меня у лестницы с красными глазами. Я обнимаю её, хотя должна бы злиться, и говорю, что она ни в чём не виновата. Так оно и есть. Виновата тут только я, и, если честно, ни о чём не жалею.
На парковке моя красная машинка, которая утром завелась с первого раза, чихает и умирает. Конечно. Я сижу, вцепившись в руль, и наконец реву. Громко, некрасиво, с соплями, как не ревела уже два года. От злости бью ладонью по рулю, попадаю в сигнал, и машинка жалобно гудит на всю парковку. Двое парней с автомойки напротив оборачиваются ко мне с пеной в руках. Я машу им, что всё нормально, и реву дальше.
Телефон звонит, когда в бардачке заканчиваются салфетки. Марат.
— Вер, я вышел от невролога, — голос у него непривычно тихий. — Опухоли нет, кровоизлияния нет. Парез отводящего нерва, всё как ты сказала. Говорит, через несколько месяцев, скорее всего, восстановится. Но драться сейчас нельзя.