Ферухе вернулась с подносом. На нём — большая чаша с чистой водой, белые тряпицы, флаконы с прозрачными жидкостями и баночки с густыми мазями.

— Поставь сюда. Спасибо, — кивнула Анна, не отрывая взгляда от раны.

И принялась за работу.

Осторожно, едва касаясь, Анна промывала рану. Каждое движение — выверено, бережно, словно она боялась причинить лишнюю боль. Но дело было не только в осторожности: в рассечённых костяшках таился осколок — крохотный, коварный, — и ей пришлось потрудиться, чтобы извлечь его, а затем вглядеться повнимательнее — не осталось ли ещё одного.

Ферухе молча унесла чашу с окрашенной в алый водой. Анна взяла флакон со резко пахнущей спиртовой жидкостью. На мгновение она замерла, представив, как это должно жечь, и невольно подула на ранку — так, как делала её мама в детстве, когда лечила разбитые коленки.

Одаш не издал ни звука. Ни стона, ни вздоха. Анна время от времени бросала на него осторожные взгляды, но он словно пребывал в другом мире. Взгляд его был устремлён на собственную руку, а лицо оставалось бесстрастным — будто всё происходящее его не касалось.

Она отставила флакон и взяла мазь. И вдруг поймала себя на странной мысли: эта мазь пахла куда приятнее той бурой жижи, которой ей самой обрабатывали раны. В груди шевельнулась горькая усмешка.

Пока она занималась перевязкой, в памяти всплыло другое лицо — Чоксо. Именно ему она впервые в жизни обрабатывала раны, не имея ни опыта, ни знаний. Но тогда рядом были Зейна и Сайс — люди, научившие её этому нехитрому искусству выживания. Анна мысленно поблагодарила богов за то, что свели её с ними. Где они сейчас? Всё ли с ними хорошо?

Закончив с мазью, она взяла бинты.

— Может ли ваша рабыня поинтересоваться, где и как вы получили эту рану? — спросила она, аккуратно обматывая ладонь.

— Не называй себя так, — вдруг резко произнёс Одаш.

Анна подняла на него удивлённый взгляд.

— Не называй себя рабыней. Ты не рабыня. Не для меня точно…

— Господин мой… — начала она, но он перебил.

— И ты права. Я — наследник трона, хоть и забыл об этом. Я хочу измениться. Стать достойным тебя. Но… я не знаю, как это сделать. Когда Магнеша обучали, мне втолковывали, что я никчёмный. Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву. Я прошу лишь об одном — чтобы ты снова поверила в меня.

— Господин мой, — Анна улыбнулась и взяла его руки в свои, — я всегда верила и верю в вас. Вы займете своё место. И я помогу вам в этом.

— Ты? — в его взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с робкой надеждой.

Анна лишь кивнула, не скрывая тёплой, уверенной улыбки.

— Вы примете мою помощь?

Вместо ответа Одаш склонился к ней. Его губы коснулись её губ — нежно, почти трепетно. Поцелуй был приятным, тёплым, но…

Когда Анна закрыла глаза, перед ней возник совсем другой образ. Другой мужчина. Другие глаза. Другое прикосновение.

И это осознание обожгло её изнутри — тихо, незаметно, но неотвратимо.

***

— Ты сможешь достать всё это? — тихо спросила Анна, вглядываясь в лицо Нины, словно пытаясь прочесть в нём ответ раньше, чем прозвучат слова.

— Достану, конечно. Но на это уйдёт некоторое время, — уверенно ответила наложница, и в её взгляде мелькнула та самая решимость, за которую Анна так ценила подругу.

Время медленно приближалось к полудню. Утренний свет, пробивавшийся сквозь резные ставни, ложился на лицо Анны, когда она проснулась в объятиях Одаша. В памяти тут же вспыхнул их вчерашний разговор — и сердце ёкнуло от робкой надежды.

Её план сдвинулся с мёртвой точки. Ей удалось — пусть едва-едва — пробудить в Одаше искру. Ту самую, что могла разгореться в пламя. Это уже было немало.

Утром она попросила его хранить их разговор в тайне.

— Пусть до вечера все останется между нами, — сказала она. — На все вопросы я отвечу сама.

И вот теперь, когда они с Ниной сидели в её покоях, дверь резко распахнулась — и в комнату влетела раскрасневшаяся Ферухе. Её глаза горели от волнения, а дыхание было прерывистым, будто она бежала через весь гарем.

— Госпожа! Махирад собирает всех в главном зале.

Анна невольно напряглась. В груди зашевелилось недоброе предчувствие.

— Что-то случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю точно, — Ферухе нахмурилась, подбирая слова. — Но я успела услышать, что за старшей наложницей и её дочерью специально послали евнухов.

— Грядет буря, — мрачно произнесла Нина, и в её голосе не было ни тени сомнения.

***

Махирад Садише медленно обвела взглядом собравшихся — хмурым, пронизывающим, словно проверяя каждого на прочность. В её глазах читалась не просто строгость, а холодная решимость: она знала — пора пресекать то, что уже грозило обернуться позором для всего рода Баладжар.