Из другого конца фургона доносится бормотание, пока кто-то не отвечает.

— Сорок минут.

Глядя на её хрупкое тело, мой голос срывается, когда я шепчу:

— Мне так, блять, жаль. Пожалуйста, не уходи от меня.

Мои глаза несут тяжесть тысячи решений, с трудом открываясь. Они болят. Жгут. Ноют. Но находят силы справиться, чувствуя зов глаз, зелёных, как свежескошенная трава. Этот вид приносит легкость в грудь, заставляя чувствовать, будто я танцую на белейших облаках.

Гарри.

Эти глаза всегда прекрасны, но сейчас они опущены, печальны, цвет их тусклее, под ними залегли жёсткие тени.

Я… я не понимаю.

Когда я рассматриваю его черты, в ушах раздаётся пронзительный звон, как глубоко укоренившаяся головная боль, предупреждая о его внешности. Моя улыбка при виде его сменяется хмурым взглядом. Он выглядит совершенно измождённым, будто не спал неделю. Когда он моргает несколько раз, я застываю при блеске слёз, застилающих его глаза.

— Что случилось? Босс был доволен? Меня приняли?

Его рука сжимает мою поверх больничной простыни.

— Гарри? — настаиваю я, пытаясь вызвать ответ. — Что он сказал?

Он стонет под нос, и его хватка дёргается на моей руке. Несмотря на желание отстраниться, его прикосновение остаётся. Он проводит свободной рукой по лицу, надувая щёки воздухом, а затем выпуская тяжёлый выдох.

— Джиджи, ты выбываешь.

Я качаю головой.

Нет.

Нет.

НЕТ!

— Э-это неправда.

Глаза Гарри полны сочувствия, но отчаяние перевешивает эмоцию, когда он говорит:

— Джиджи… ты могла умереть.

События проносятся в моей голове, как киноплёнка, вспышками. Поппи. Тот мужчина. Пуля. Мой рыцарь в сияющих доспехах — Гарри. Рана, несомненно, онемела от обезболивающих, но это ничто по сравнению с моим полным разочарованием.

Это не моя вина.

Босс не может меня выгнать.

У меня нет другого выбора, кроме этого.

— Разве не в этом суть? Разве не к этому вы все стремитесь? Жизнь, за которую стоит умереть? Я… я хочу остаться.

— Я сказал тебе оставаться в фургоне.

Я отшатываюсь, вырывая руку из его хватки.

— Зачем ты вообще это сказал?

— Потому что это всё, блять, моя вина! — повышает он голос, но всё ещё достаточно тихо, чтобы наш разговор остался приватным.

Я качаю головой.

— Это была Поппи.

— Ты не понимаешь, да? Если бы я только держал тебя подальше от всего этого, как обещал. Вместо этого ты носишь на спине ожог, который я сделал своими руками, и ты получила пулевое ранение. И то и другое я мог предотвратить… — Он опускает лицо в ладони, и я слышу его сдавленные всхлипы. Его ладони трясутся, и он прижимает их к коже, будто пытаясь удержать себя в руках.

— Но я здесь — я в порядке. Он передумает. Если я просто поговорю с ним…

— Что ты пытаешься доказать? — Гарри убирает руки от лица. — Тебе дали выход. Просто, блять, прими его. Ты не хочешь этой жизни.

— Но… я хочу.

Я наконец чувствую здесь цель.

Для меня больше ничего нет.

— Всё это из-за Джека? — спрашивает он, удивляя меня. — Поэтому ты так настаиваешь на том, чтобы остаться здесь?

Я запинаюсь.

— Ч-что? Нет!

— Если ты пытаешься преследовать призрака…

Как он смеет!

Он постоянно спорит со мной, настаивая, чтобы я оставила эту жизнь позади. Я могу выдержать наши препирательства, но предположение, что я преследую мёртвого брата… это последняя капля. Это гораздо больше, чем он когда-либо был.

Аппараты, к которым я подключена, бешено пищат.

— Боже, Гарри, почему тебе так трудно понять, что я хочу этого? Ты тоже был молодым и видел потенциал в этой новой жизни, так что перестань пытаться переделать меня во что-то другое.

Прежде чем он успевает ответить, в комнату вбегает медсестра. Её светлые волосы стянуты в тугой пучок.

— Всё в порядке, мисс?

— Да, всё прекрасно. — Повернувшись к мужчине рядом со мной, я наблюдаю, как эмоции исчезают с его лица, пока неожиданное спокойствие окутывает меня. — Сент-Джеймс как раз уходил.

Слова обжигают грудь в ту же секунду, как слетают с губ.

Улыбка Гарри натянута и лишена эмоций, когда он забирает куртку, накидывая её без попыток остаться.

— Это твои похороны, — говорит он хрипло, бросая мои же слова мне в лицо.