К вечеру вторника Саймон уже достаточно насмотрелся на свое жюри украдкой и решил, что умеет его читать — или, по крайней мере, ему так казалось. И он был уверен: Адкок уже все решил и помощи от него не будет. Саймон передавал записки Рэймонду и Кейси; те тоже наблюдали.

Последний свидетель дня был для обвинения рискованной ставкой. Вызывая Матильду Кларк, мисс Кук надеялась доказать, что обвиняемый сам напечатал завещание Элеонор и изо всех сил старался скрыть это от секретаря. Поведение выглядело крайне подозрительно. Единственное разумное объяснение — он хотел спрятать документ до тех пор, пока не наступит время наследственного производства.

Матильда выглядела великолепно — загорелая, подтянутая, с новой стильной стрижкой и дизайнерской оправой, которой Саймон прежде не видел. Но с того момента, как она поклялась говорить правду, явно давала показания неохотно, словно последнее, чего ей хотелось, — помогать обвинению против бывшего начальника.

Мисс Кук провела ее через вводные вопросы: двенадцать лет у Саймона, рутинная юридическая работа с упором на банкротства, сотни завещаний, обычная повседневность маленькой городской конторы. Голос Матильды сорвался, глаза увлажнились — она явно ненавидела необходимость сидеть здесь и помогать прокурорам.

Элеонор Барнетт она помнила очень хорошо, как и их первые телефонные разговоры. Милая женщина, без семьи. Матильда собрала у нее основные сведения для клиентской анкеты, а позднее проверила, что у той действительно была приличная пенсия и не было долгов. Но обсуждать финансы с секретарем мисс Барнетт отказалась.

Обман начался сразу же, едва клиентка ушла из офиса. Обычно Матильда брала анкету, заполняла пропуски, за несколько минут печатала трехстраничное завещание и ждала неделю-другую, пока клиент вернется подписать его у мистера Лэтча. Уже много лет это стоило 250 долларов. С мисс Барнетт все было иначе: Саймон оставил записи у себя и сказал, что с ней могут быть сложности. Придется подождать несколько недель. И так далее.

27 марта Матильда взяла выходной — у нее был день рождения. Саймон встретился с мисс Барнетт, чтобы подписать завещание, и привлек двух сотрудников соседнего офиса в качестве свидетелей. Матильда узнала о подписании и в лоб спросила Саймона, составлял ли он для клиентки завещание.

Он солгал и сказал, что нет. Матильда снова вытерла глаза — предательство доверия явно ранило ее. Нет, за все годы работы с Саймоном она не могла вспомнить ни одного завещания, которое он когда-либо печатал сам. Все формы были у нее в компьютере, и она могла за секунды выдать аккуратный индивидуальный документ.

В следующие недели она несколько раз расспрашивала его о мисс Барнетт. Дело оставалось открытым, а Матильда держала файлы под жестким контролем. Саймон всякий раз уклонялся. Еще одно предательство, еще слезы.

Саймон был под большим давлением. Брак разваливался, и он фактически жил в офисе. От Матильды он старался это скрыть, но секретари имеют привычку знать все. Как адвокат, он едва держался на плаву. Работал много, сидел допоздна, но в маленьком городе это была тяжелая рутина. Весной и летом еще как минимум семь клиентов наняли Саймона составить простые завещания, и все делалось как обычно. Цена по-прежнему была 250 долларов.

Когда Элеонор пострадала в автокатастрофе и попала в больницу, Матильда навестила ее по меньшей мере три раза, дважды приносила домашние брауни вместе с имбирным печеньем из Tan Lu’s. Саймон объяснил, что водил Элеонор туда обедать и ей очень понравилось печенье. Матильда была уверена: ни брауни, ни печенье никто никак не трогал до того, как она доставила их в палату. Посещения были дружескими, но короткими. Элеонор никогда не проявляла особого интереса к Матильде.

Кора передала свидетелю документ с пометкой «ДОКАЗАТЕЛЬСТВО № 8» и спросила, видела ли та его прежде. Это было завещание, подготовленное Саймоном, подписанное Элеонор Барнетт и засвидетельствованное Тони и Мэри-Бет Ларсон 27 марта прошлого года. Матильда ответила, что да, копию ей показывали несколько недель назад.

Кора спросила:

— За двенадцать лет работы секретарем обвиняемого вы когда-нибудь готовили завещание, похожее на это?

— О нет. Мы никогда не делали ничего подобного. Оно довольно сложное, со всеми этими трастами и прочим. Саймон не был налоговым адвокатом или специалистом по наследству и никогда на это не претендовал. Мы делали простые завещания.

— Какова была почасовая ставка мистера Лэтча за юридическую работу?

Она слегка пожала плечами, хмыкнула и сказала:

— Не уверена, что она у нас вообще была. Он почти не работал по часам. За банкротства, сделки с недвижимостью, небольшие уголовные дела в городском суде — наши обычные дела — брал фиксированную сумму. Иногда пытался выставлять по триста долларов в час, но клиент обычно возмущался, и они договаривались ниже.

— В этом завещании предусмотрено пятьсот долларов в час. Для города вроде Бракстона это обычная ставка?

— О, я не знаю, сколько берут другие фирмы. Но Саймону столько никогда не платили.

— Вам это кажется чрезмерным?

— Не могу сказать.

— Вы занимались счетами, верно?

— Да, и бухгалтерией.

— Как часто обвиняемый выставлял по пятьсот долларов в час и действительно получал столько?

Она задумалась на секунду, хотя ответ был очевиден.

— Не припомню такого дела.