Бабушка хватилась не сразу, уже дома, перед приходом гостей:

— А платок где?

— Потеряла.

Я тихонько прыснул в кулак — бабушка повернулась ко мне:

— Что смешного?

— Ничего. Ничего, — я наклонился; спрятал лицо в ладонях. Когда я поднял его, мама подмигивала мне из-за бабушкиной спины.

— Большой уже мальчик, а ведет себя, как детсадовец, — бабушка вздохнула. — Давно надо было его крестить.

— Мама, не начинай. Не сейчас.

— Ладно. Потом с тобой поговорим, — она посмотрела на меня. — Не забудьте все в холодильник убрать — а то испортится, и мы потравимся тут все.

— Я знаю, мама.

Бабушка к гостям не выходила. И только вечером, когда они ушли и мама, громыхая посудой, осталась на кухне, она зашла ко мне в комнату. Закрыла дверь за собой.

— Большой совсем.

Вздохнула.

— Это плохо? — спросил я на всякий случай.

— Нет. Нет, конечно. Просто по-другому. Ответственности больше.

«Куда уж больше?» — подумал я. Бабушка и так при мне все время повторяла это слово.

— До семи лет ребенок безгрешен, — бабушка сделала паузу — ждала, видимо, моей реакции, но я не очень понимал, что это значит, и потому просто кивнул. — Теперь же ты несешь ответственность за свои поступки и слова. Даже за мысли — мысль тоже может быть грехом.

— Так мысли же никто не знает.

— Это тебе так только кажется, что не знает. Бог все видит. И знает. Даже то, что происходит у тебя в голове.

— То есть он как рентген?

— Почему как рентген?

— Ну, просвечивает мне голову. Видит то, что там, внутри…

— Нет. Не так, — бабушка покачала головой. Стала объяснять — но я опять ничего не понял. Сосредоточился. Представил, как залезает ко мне в голову Бог, копается там — выражение лица у него точь-в-точь, как у бабушки, когда ей нужно найти что-то в моих вещах — слегка брезгливое. Он отворачивается в сторону и морщит нос. Достает наконец длинную, как дождевой червь, мысль; она извивается у него между пальцев — пытается вырваться.

— Ага! — восклицает он победоносно. — Вот и нашелся грех! А за грехи, как известно, отправляются прямиком в гиену.

— Навечно, — произносит в это время бабушка. Голос у нее становится громче, торжественнее — она хочет придать значительности своим словам. — Грешники обречены на вечные мучения в геенне огненной.

Вот уж этого только не хватало. Я никогда не любил гиен. От них, говорят, пахнет падалью. И смеются они так мерзко — я по телевизору видел. Да и что это за смерть такая — быть проглоченным гиеной? Лежать у нее в животе — и как там только находится место на всех? Может, уменьшают тебя как-то, прежде чем запихивать в нее? Или утрамбовывают вас уже внутри, вдавливают чем-то твердым друг в дружку…

— Повтори то, что я только что сказала, — бабушка грозно смотрит на меня.

Я начинаю лопотать что-то бессвязное про Бога и гиену.

Она вздыхает. Говорит, что этим — своей «тупоголовостью» — я весь в отца, и я, не зная, как нужно реагировать, киваю.

Наконец она уходит. Напоследок, уже стоя в дверях, говорит опять про мысли, которые становятся грехом. Это меня пугает больше всего. Я залезаю под одеяло и стараюсь ни о чем не думать.

Просто отключить все мысли — точно так же, как во время ремонта нам перекрыли в квартире стояк с водой. Хотя ведь и это тоже мысль — про ремонт — может, и не греховная пока, но ведь не знаешь никогда, сколько шагов отделяет ее от по-настоящему греховной. Да и что вообще представляет собой греховная мысль? Должно быть что-то по-настоящему страшное — про убийство, например, или про воровство. Если ты захочешь кого-нибудь убить, кого-нибудь самого близкого — маму, например, так и подумаешь это про себя: «Хочу убить свою маму».

— Ох, — испугался я. — Это был просто пример. Это была ненастоящая мысль — это был пример греховной мысли.

Я еще долго ворочался. Повторял вслух, что это был всего лишь пример, — пытался сосредоточиться на этом, отталкивая все прочие мысли. В какой-то момент я, вконец измотанный, все же заснул, и на меня — словно дожидалась — выпрыгнула из только начавшегося сна взъерошенная, с мокрой пастью, гиена. Я сжался в клубок и попытался откатиться от нее. В одном месте у нас на полу не хватает паркетной доски, и я, уменьшившись, распластался и заполнил собой эту щель. Гиена проскочила мимо, поверх меня; скрылась где-то, и я перекатился обратно в кровать. Сон был спокойным, пустым, потом — кажется, это было ближе к утру — надо мной склонилось, вынырнув из полутьмы, бабушкино лицо, бледное, со сдвинутыми на переносице бровями.

— Мысле-грех, — четко и медленно произнесла она; я заворочался, пытаясь отвернуться. Лицо переместилось вслед за мной, дрогнуло — и по нему пошла мелкая рябь, оно растекалось в стороны, расширяясь. Я мотал головой все быстрее, но лицо каждый раз перескакивало за мной; глаза ее были прямо напротив моих глаз: они смотрели ровно и холодно, не моргая.

— Отвернись! — прошептал я, и потом уже громче, набрав в грудь воздуху: — Отвернись!

Наверное, в тот момент я закричал во сне. Дверь открылась. Из коридора желтым прямоугольником выпал свет — как будто вытащили из стены кирпич — и в этой прорези, взлохмаченная после сна, в своем домашнем байковом халате, стояла мама.

Мне было шестнадцать, когда она уезжала в Канаду. Помню, как она похудела тогда, и лицо у нее стало другим — вытянулось как будто, побледнело.

— Специально худеешь? — бабушка подошла к ней и подложила еды. Заглянула в лицо — мама сидела отвернувшись, уставившись в стену. К еде почти не притрагивалась, только время от времени, словно вдруг вспомнив о ней, начинала перекладывать ее у себя на тарелке.

— Нет. Получилось так. Нервы, я думаю. Я от нервов всегда начинаю худеть.