Бабушка покачала головой.

— Опять молчишь.

— Не хочу ничего говорить.

— Конечно, не хочешь. Сам понимаешь, что квартиру эту ты не заслужил.

— В каком смысле не заслужил?

— В самом прямом. Вы с ним и не виделись почти — а он берет и оставляет тебе полквартиры.

— Так я же из-за тебя… Ради тебя…

— Вот только меня сюда приплетать не надо.

— Что ты хочешь сказать?

— То и хочу: захотел бы — увиделся. Нашел бы способ. А раз не виделся, значит, не очень хотел.

Я встал. Максимально медленно придвинул стул к столу — не надо делать резких движений, а то сорвусь на нее. Наору. Она ухмыльнулась мне — а может, и не ухмыльнулась, может, мне просто показалось так. Лицо у нее, во всяком случае, дернулось.

— Потрясающе, — процедил я сквозь зубы.

— Что потрясающе?

— Потрясающе, как ты умеешь вывернуть все. У тебя кто угодно будет виноват — только не ты.

Она скривилась.

— Да неужели?!

Начала отвечать мне что-то, но я в этот момент уже вышел в прихожую. Не слушал ее. Пока спускался по лестнице, пнул оставленную кем-то бутылку. Она покатилась вниз; разбилась, ударившись о стену, и из нее вылилось остававшееся на дне вино. Я споткнулся; чуть было не наступил на осколки.

«Но ведь права же она в чем-то», — думал я, выходя во двор, и эта мысль тогда была ужаснее всего. Не была бы права, я бы, наверное, не злился так. Хотя теперь-то что: злись, не злись — дедушка умер, и уже ничего не исправишь.

Я приезжал к нему в последний раз четыре месяца назад. Он был тогда какой-то тихий, сам не свой, словно подавлен чем-то. «Со здоровьем, может, что-то не то», — промелькнуло у меня в голове.

— Нормально все, — ответил он, когда я спросил. — Все как всегда.

Голос у него был преувеличенно бодрый.

— С учебой что?

— Да потихоньку. Коллоквиум вон сдал вчера.

— Молодец, — он придвинулся. Похлопал меня по плечу. И потом внезапно, ни с того ни с сего: — А бабушка как?

Он никогда раньше не спрашивал о ней, и я ответил не сразу — слегка опешил.

— Да как обычно. На давление жалуется. На жизнь. Нас строит с бабой Таней — следит, кто во сколько пришел, куда уходил…

Дедушка улыбнулся.

— Да, у нее не забалуешь.

— И что — она всегда такой была?

— Да нет, конечно. Не всегда, — он откинулся на спинку кресла. — Мы все другими были. И я был другой.

«Какой?» — хотел я спросить, но не стал. Все равно он мне не ответит.

Мы сидели молча. Я доедал ужин, который он приготовил; дедушка, развернувшись вполоборота, смотрел в окно.

— Смеялась чаще, — вдруг сказал он.

— Что?

— Бабушка. Ты про нее спросил. Она смеялась чаще. Задорно так — тебе сразу хотелось смеяться в ответ.

— Когда молодая была?

— Ну да. Еще до того, как Гриша родился.

— Мама говорит, что ты ей изменял… Тогда, в конце…

И зачем я это сказал? Рассердится сейчас, начнет кричать.

— Зря она тебе это сказала, — он посмотрел на меня: взгляд у него был виноватый. — Ты вряд ли поймешь… в твоем возрасте.

— А что тут понимать? Ты изменил ей, и вы расстались. Все однозначно. Она тебя теперь и видеть не хочет… Злится.

— Ты тоже злишься.

— Я? Мне-то что… Я не злюсь.

— Не злился — мы бы и виделись чаще.

— Ты знаешь, что меня бабушка не пускает.

— Да. Знаю. Не хочешь ее расстраивать?

— У нее сердце больное. А так — расстроится, нет — мне в общем-то все равно.

— Я так и понял.

Я видел, что он не верит мне.

— А как Тарасик твой? — спросил я, просто чтобы сменить тему.

— Да как-то так… — дедушка развел руками. — Постарел. Шерсть лезет клоками…

— А ты к ветеринару его носил?

— Носил. «Старость, — говорит. — Ничего тут не сделаешь».

Я подошел к клетке. Хомяк вяло смотрел на меня. Не шевелился почти и не реагировал никак. Я осторожно погладил его между прутьев.

— Смотри-ка — не убегает. Раньше он кроме тебя не давался никому.

— Я же говорю: постарел.

— Доверчивый стал?

— Я бы не сказал, что доверчивый. Просто ему теперь все равно. Чувствует, наверно, что ему недолго осталось…

Больше мы с дедушкой не виделись. Я звонил ему несколько раз, но это было все как-то мимоходом, на бегу — мы выдавали друг другу несколько дежурных фраз, и каждый раз я слышал дедушкино «не пропадай» перед тем, как повесить трубку. Я даже не помню, о чем мы говорили в последний раз. Что-то о погоде… Совершенно ничего не значащие слова. Я не думал никогда, что он может уйти просто так — на пустом, казалось бы, месте, ведь не жаловался он ни на что… Гулял по утрам. По десять километров проходил каждый день. Летом на велосипеде ездил, зимой — на лыжах. Французский вот недавно начал учить (и зачем ему в его семьдесят семь?); старательно выдавал раскатистое «r». «Почти что как Эдит Пиаф», — говорил я ему, и он смеялся.