В ту квартиру я приехал через месяц после дедушкиной смерти. Игорь еще не переезжал — откладывал, как и я, — и она стояла пустой. Я подошел к двери и машинально, задумавшись о чем-то своем, нажал на звонок; послушал, как он коротким треньканьем отдается внутри квартиры. Подождал немного. Потом нажал сильнее и некоторое время его не отпускал — он надрывался, надламывался там, внутри, и в полную силу, перекрывая его, зазвучал у меня в голове дедушкин голос: «Ну сколько можно звонить?! Иду уже». Я отпускаю звонок; мне кажется, если прислушаться, я смогу различить шаги босых ног по паркету. Потом что-то щелкает — он, суетясь как обычно, открывает замки. Я захожу. Каждый раз мне немного неловко, когда я вижу его, и я преувеличенно широко улыбаюсь.

Я постоял еще немного. Нащупал в кармане ключи: вот этот, с ниточкой, от верхнего замка. Этот от нижнего. Почтовый ящик. Домофон. Покоцанный — одной ножки ему недостает — брелок в виде Эйфелевой башни.

Я так и не смог тогда войти в квартиру. Уехал домой. И только через два месяца — Игорь начал меня торопить — стал перевозить туда свои вещи. Оно еще возвращалось ко мне много раз — то чувство, что я испытал тогда, в тот первый приезд. Как будто стоит мне повернуть ключ в замке, и я увижу его — как он, улыбаясь, стоит босиком перед дверью.

— Знаешь, она появляется иногда. До сих пор, — Лара сидела на самом краешке стула, нагнувшись вперед; складывала что-то из салфетки. — Вчера вечером подошла к окну, а она — там. Смотрит на меня. Солнце уже садилось, и оттого она была не белой, а какой-то… розоватой. Как кожица яблока. Просвечивала практически насквозь.

Я встал из-за стола. Налил какао ей в чашку, и она двумя руками придвинула ее к себе. Пила она, как птица, наклоняя голову к столу — и как-то это просто выходило и естественно, словно по-другому и нельзя.

— Вкусно, — сказала она. — Спасибо.

Отпила половину — и только после этого начала подносить чашку ко рту.

— Ты как? Расстроилась?

— Почему я должна была расстроиться?

— Не знаю. Эта башня в окне — мне казалось, что тебя это расстраивает.

— Раньше, наверное, да. Даже не расстраивало, а как-то… сбивало. А теперь я привыкла.

— Не стоит к такому привыкать.

— Ну, а что тут поделаешь? — она пожала плечами. — Это часть моей жизни. Иногда мне кажется, что она не просто так там стоит. Ждет.

— Чего ждет?

— Пока я вернусь.

— Но ты же не собираешься возвращаться?

— Нет, — она посмотрела на меня — быстро, как всегда, словно каждый раз соскальзывала с моего лица и никак не могла на нем удержаться. — Иногда я задумываюсь об этом — просто так, что-то вроде эксперимента, который я прокручиваю у себя в голове. Что было бы, если бы я вернулась… Знаешь, это какая-то мысль, в которую мне хочется иногда убежать. Спрятаться в нее, чтобы она обволокла меня всю, хотя бы на несколько минут. Я буду лежать в ней, закупоренная со всех сторон, закрытая от мира, как гусеница в коконе.

— Да, я понимаю. Со мной тоже бывало такое.

— Это… похоже в чем-то на меня и башню?

— В чем-то, наверно, похоже.

— В чем похоже?

— Ну, как тебе объяснить… Один раз, еще в детстве, я сбежал ото всех, когда мы ездили с семьей на дачу. Спрятался от взрослых на чердаке — там было одно место, где от стены отходили доски, и у меня получилось туда пролезть. Я просидел там несколько часов. Взрослые так и не смогли меня найти, и я сам вылез через какое-то время. Когда спускался по лестнице на первый этаж, мне стало так грустно, что я заплакал.

— От того, что они не нашли тебя?

— Нет. От того, что я не смог остаться там дольше. На несколько дней. Может, на несколько лет. Мне нравилось то чувство, что я там испытал, — отдельности себя от них…

— Да. Это похоже на башню.

Я хотел что-то сказать ей на это, но так и не смог придумать что. Какое-то время мы сидели молча. За окном было темно; я выключил свет, оставил одну только настольную лампу — она очерчивала перед нами круг, и в этом кругу лежали, сомкнувшись на чашке, Ларины руки.

— У тебя такие длинные красивые пальцы. Ты могла бы играть на пианино.

— Что? — она подняла на меня глаза. — Извини, я задумалась. Об этой твоей истории.

— Я сказал, что ты могла бы играть на пианино.

— Могла бы. Наверное.

— Странно, что я тебе все это рассказал.

— Почему?

— Не знаю. Как-то глупо звучит. Я обычно такое не рассказываю никому.

Она улыбнулась.

— Тебе не нужно производить на меня впечатление.

— Напротив. Как раз-таки нужно. Пока, как я вижу, я в этом не слишком преуспел.