— А что я сказал?

— О пианино. О том, что я могла бы играть на пианино… И меня это как-то… зацепило. А почему бы и нет? Куплю себе пианино, научусь играть по самоучителю. Сначала что-нибудь попроще, а потом, может, и до Баха дойду. Мне кажется, Бах хорошо подходит, чтобы играть по ночам, когда ты не можешь заснуть.

— По ночам? А как же…

— О-о-о, — она перебила меня. Протянула какое-то время это «о» — пока она тянула его, я понял, что она уже достаточно пьяная. — Соседи, конечно, возмутятся. Начнут стучать по водопроводным трубам. Поднимут шум. Ну, я на самом деле и не буду больше играть. Мне просто хочется хотя бы раз их разбудить.

— Зачем?

— Ну, как тебе объяснить… — она повернулась ко мне; взгляд у нее был расплывчатый и мутный. — Пока я жила в башне, я иногда пела по ночам. Просыпалась среди ночи, включала музыку и пела. Там этим никого не потревожишь. И иногда… иногда мне становилось обидно от этого. Так хотелось потревожить кого-нибудь… Странно получается, да? Если наше существование никого не тревожит — ну совсем никого — кажется, что его как будто бы и нет. Оно тогда выходит… недоделанным.

— Недоделанным? — переспросил я. — Может быть. Если честно, никогда об этом не думал.

— Зря, — она передвинулась немного ко мне и случайно задела коленкой. — Подумай. Это… это примечательная мысль…

— Да, — ответил я машинально. Не отрываясь, смотрел на нее: она сидела, откинувшись на руки, запрокинув голову назад. Я бы мог наклониться к ней и поцеловать ее в шею.

— Небо и в самом деле темное, — сказала она. — Первый раз вижу такое темное небо.

— Облака, наверное…

Я уже плохо соображал. Тело ее было выгнуто, напряжено, и под платьем четко прорисовывались груди.

— Да. Облака, — она выпрямилась. Неуклюже — руки у нее слегка тряслись — налила нам обоим шампанского. Оно начало перетекать через край, ей на руку, и она поставила стакан на плед. Стала облизывать пальцы — я отвернулся.

— Тебе… хватит, наверное, — сказал я, спохватившись, — на первый раз. Не стоит так много пить.

— Не надо меня опекать.

В глазах у нее что-то сверкнуло.

Я пожал плечами:

— Как хочешь.

Она отпила немного, потом вертела в руках, рассматривая со всех сторон, свой стакан.

— Червь умрет, — сказала она еле слышно, видимо, самой себе, и рассмеялась так же, куда-то внутрь — я даже не понял сначала, что это смех. Думал, она закашлялась, хотел похлопать ее по спине — и только потом, увидев выражение ее лица, я догадался, что она смеется.

— Червь умрет, — повторила она немного громче. Потом, отсмеявшись, повернулась ко мне — лицо ее было совсем близко.

— Лара… — сказал я.

Она резко вскочила, не дав мне договорить.

— Как-то мне нехорошо…

— Хочешь домой поехать?

— Да… Пожалуй…

Она закрыла рот рукой. Отбежала, пошатываясь, чуть не падая, на несколько шагов.

— Не смотри! — крикнула она, и я отвернулся.

Ее рвало довольно долго. Я уже хотел подойти к ней, но она в этот момент вернулась сама. Лицо ее было очень бледно.

Я покидал быстро вещи в рюкзак и вызвал такси; когда оно подъехало, открыл перед Ларой дверь — мне показалось, что ей не захочется ее касаться. Она осторожно села. Прошептала короткое «здравствуйте» — куда-то в пол; я не уверен даже, что таксист его расслышал. Пока мы ехали, Лара сидела практически не шевелясь и смотрела в окно; замерла, вжавшись всем телом в сиденье.

— А адрес? — спохватился я в какой-то момент. — Я вбил на автомате свой.

— Оставь свой.

— Можно поменять сейчас.

— Не надо. Оставь.

Таксист услышал. Подмигнул мне в зеркало; губы у него сложились трубочкой — так, словно он хотел присвистнуть, но удержался в последний момент. Лара, я думаю, не должна была это заметить.

Я взял ее за руку, и она не отдернула ее — только отвернулась еще больше, к самому окну, затылком ко мне. Кожа у нее была совсем холодной.

— Если будет плохо, скажи. Можно будет остановиться.

— Хорошо.

Мне хотелось погладить ее по руке, но я удержался.

Когда мы проезжали мимо торгового центра, она попросила остановить. Я думал, ей стало плохо, выбежал вслед за ней.

— Дальше я одна пойду, — сказала она. — Никто не должен знать, где я живу. Даже ты.

Она попыталась, видимо, это смягчить: улыбнулась слегка, сделала упор на слове «даже».

Мы проспорили какое-то время: было около пяти часов утра, и я боялся ее отпускать.