— Так нужно, — сказала она в какой-то момент. — Просто поверь мне. Без объяснений — просто возьми и поверь.

— Но ты хотя бы позвонишь мне, когда придешь?

— Позвоню, — она развернулась и пошла в сторону торгового центра.

Я вернулся к такси. Расплатился и забрал рюкзак.

— Поезжайте. Я дальше пешком пойду.

— Что — поссорились?

— Да нет, не то чтобы поссорились…

— Женщины, — вздохнул он, — с ними никогда не поймешь.

Я не стал ничего на это говорить. Мы распрощались, и он уехал.

Я сел на скамейку у торгового центра и стал ждать. Лара позвонила через десять минут — сказала, что дома. Попрощалась, повесила трубку. Я продолжал сидеть, разглядывая экран: на нем высвечивалось ее имя и продолжительность звонка, и я зачем-то перечитывал это раз за разом, повторял про себя — «Лара ноль-ноль пятьдесят восемь».

Домой я вернулся только в седьмом часу. Спать не хотелось, и я включил компьютер. Файл с «Башней» я не открывал почти что год — пытался иногда, но все никак не мог себя заставить. Долистал до того, что считал самым удачным фрагментом, скопировал и прикрепил к письму. Написал ей несколько строк — мол, я рад, что ее заинтересовал мой роман, — получилось все предельно вежливо и сухо. Быстро, пока не успел передумать, я отправил письмо — и только после этого взялся перечитывать отрывок.

— Аван-джюн, — сказала она.

Иаким поднял на нее глаза, и она повторила медленно, старательно выводя губами каждый звук:

— А-ван-джю-н.

— Что ты сказала?

Эсфирь вздрогнула. Отодвинулась немного в сторону. Потом затараторила что-то — звуки были какие-то странные, незнакомые ему. Вряд ли она шутит — взгляд слишком серьезный для этого. Даже испуганный, словно она внезапно разучилась говорить и теперь беспомощно шевелит языком во рту — пытается нащупать нужные ей звуки.

— Подожди, — он взял ее за руку. — Успокойся. Кивни мне, пожалуйста, если понимаешь меня.

— Джан-вэ, — сказала она медленно. — Идж-ва-ка-джюн.

Потом высвободила свою руку и встала. Стала отряхивать тунику — сзади и по бокам она была облеплена влажной травой.

— Помочь тебе?

Она не ответила ничего. Подняла лицо, и он увидел, что в глазах у нее стоят слезы. Он встал и обнял ее — хотел успокоить, но она заплакала только сильнее, жалобнее, продолжая повторять что-то невнятное — какой-то набор звуков, который он никак не мог разобрать.

«Сошла с ума, — пронеслось у него в голове. — Бормочет что-то, захлебывается в собственных словах. Но разве те, кто сошел с ума, способны это понять? Или, может, это я сошел с ума, и она плачет от того, что понимает это?»

Она отстранилась в этот момент и начала трогать руками его лицо — как-то быстро, бессвязно, словно пыталась убедиться, что все на месте — нос, глаза, — что это те же самые нос и глаза, что он тот же самый, не подмененный никем, настоящий, живой.

— Ивким, — повторяла она, — Ивким, Ивким…

В голове у него все гудело от этих слов.

— Не надо, — сказал он тихо, без особой надежды на то, что она поймет. — Не надо. Ты же видишь, что я не сумасшедший.

— Джи-джэва, — произнесла она. Потом развернулась и пошла вниз по тропинке.

Остановилась, как обычно, на развилке внизу. Они всегда прощались здесь, в темноте, чтобы никто не видел их идущими вместе. Он накинул ей плащ на плечи, и она завязала его под горлом на два узла. Схватила его руку, сжала между ладоней — он хотел было поцеловать ее, но не успел — развернулась и побежала в сторону города.

Какое-то время Иаким продолжал стоять на развилке; потом пошел в ту же сторону, что и она. Не доходя до города, свернул дальше, в лес — отсюда была протоптана тропинка до башни. Он часто приходил сюда по вечерам, когда хотелось подумать, побыть одному — строительство уже заканчивалось в этот момент, и башня стояла голая, пустая, как остов корабля; верхняя ее часть терялась, перетекая в небо.

— Иагим!

Кто-то окликнул его, и он обернулся. В нескольких метрах от него стоял отец; факел был воткнут в землю, освещал ему половину лица — она была красная, сморщенная, — вторая часть пропадала в тени. В этом свете отец выглядел старше, чем есть; он поднял руку с посохом, и Иаким впервые увидел, как кисть и пальцы у него едва заметно дрожат.

«Сдал совсем, — подумал Иаким с внезапной нежностью. — Это все башня, все она… Доканывает его — каждый следующий этаж, каждая кладка камней… А потом он возвращается домой и ходит по комнате не в силах заснуть, бормочет что-то, высчитывает у себя в голове…»

— Иагим, — повторил отец и подошел к нему. Как странно это звучало — «Иагим» — как будто что-то сломалось у него в голове и искажало привычные звуки.

— Кажется, я начинаю сходить с ума, — сказал Иаким. Отец в этот момент резко вздрогнул. Выронил посох из руки. Иаким наклонился поднять его; на несколько секунд задержался, ухватив его там, внизу. «Знает, — проскользнуло у него в голове, — знает про меня и Эсфирь». Протянул ему посох, но тот взял его не сразу, словно на какое-то время оцепенел.