— Амала, — сказал наконец отец.

— Что?

— Амала, — повторил он тихо. — Далора илиа рамэра эла-рима.

— И ты туда же…

Отец собрался, кажется, что-то сказать — но в последний момент передумал. Продолжал все так же, не шевелясь практически, смотреть сыну в лицо. Что-то было в этом взгляде новое, что-то, что Иаким никак не мог понять, и оно пугало его. Сдавливало что-то в горле, внутри, мешало дышать…

— Не надо так, — выговорил он наконец. И ведь так же, вспомнилось ему, — практически так же — на него смотрела сегодня Эсфирь. Тот же долгий, недоумевающий, полный сочувствия взгляд. — Ты думаешь, что это правда, папа? Что я действительно сошел с ума? Мне, может быть, мерещится все это… Возникает в воспаленном мозгу. И я не знаю, как выбраться оттуда, как выскочить из своей головы. Если бы я мог, я разломал бы ее руками — это же просто черепушка, — разломал и вытащил бы это все. И склеил бы потом обратно — как-нибудь. Знаешь, это было бы похоже на то, как разламываешь грецкий орех. Раздается такой короткий щелчок. Или треск… Не помню даже, когда я в последний раз разламывал грецкий орех, — он вдруг засмеялся, хлюпая, давясь; тело его вздымалось и тряслось. Потом — так же резко, как начал, — остановился. — Странно это, папа. Мир разваливается, а я рассказываю тебе про грецкий орех.

— Эйлиа… — начал было отец, но Иаким жестом остановил его.

— Не говори, пожалуйста, ничего. Я все равно ни слова не пойму. Да и ты не поймешь… А впрочем, валяй. Хуже не будет. Может, скажешь мне наконец что-нибудь про Эсфирь. Ты ведь говорил, что она не нравится тебе. Что она мне не пара — или как ты там выразился, я и тогда тебя не слишком понимал… А я теперь, между прочим, должен жениться на ней. Да-да. Не смотри на меня так. Это именно то, о чем ты подумал.

Отец что-то сказал, но Иаким опять перебил его.

— А как же, поженимся. Будем трахаться и производить на свет детей. Жить вместе. Говорить по минимуму — теперь в этом особого смысла нет. Да что ты так на меня уставился? Осуждаешь, да? Теперь мне плевать на твое осуждение. Давай, говори… Все, что ты хотел сказать мне за все эти годы — говори!

Отец покачал головой и начал как-то странно, пятясь, отступать в полумрак; смотрел на сына широко раскрытыми от ужаса глазами. Иаким все никак не мог остановиться — продолжал кричать, пока голос у него не охрип, не начал срываться, и только тогда замолчал. Отец уже давно скрылся из виду. Иаким в изнеможении опустился вниз, на траву: она была сырой от росы; от земли веяло влагой и холодом.

— Вот оно как, — сказал он самому себе, — вот как это ощущается. Сошел с ума.

Он положил руки под голову и лег; закрыл глаза. Чувствовал, что сил у него больше ни на что не осталось.

— Иаким, — сказал он вслух. Повторял это громко, на разные лады, прислушиваясь к тому, как оно звучит. Иаким, Иаким, Иаким…

Эхо подхватывало его слова. Искажало. Выкрикивало на разных языках — с каждым разом его имя все труднее было распознать. Он заткнул уши пальцами, вдавил их внутрь, до боли, до сухого треска в голове — но остановить это повторение уже не мог. Кто-то тыкался в него длинным, поцарапанным на кончике языком, выпускал слюни, шипел: «Ищххым, Хым-ищ, Ищххым». Иаким отворачивался, закрывал лицо — язык щекотал ему затылок, извивался у него между волос. С противоположной стороны звучало что-то похожее на собачий лай: «Гггым, ггым, и-ггым» — совсем близко, в нескольких сантиметрах от него, раздавалось лязганье зубов и какой-то скрежещущий звук, как будто ты никак не можешь вставить ключ в замочную скважину.

— Хватит! — он попытался подняться, и сверху — нежным, женским — обволокло, затянуло. Опустило обратно на землю — осторожно, как маленького. Иагиа — в самое лицо, у его закрытых век, — Иагиа миа. Кажется, поцеловала его в ресницы — может быть, это она, Эсфирь? Он приподнялся, медленно открыл глаза: над ним на расстоянии вытянутой руки, накренившись, покачиваясь у самой земли, нависала башня. Он попытался встать, но башня опустилась ниже — еще немного, и раздавит его. Иагиа, — раздалось сверху. Конечно, как он сразу не понял этого! Это говорила она — все эти бесконечные, звероподобные оклики, этот шум у него в ушах, срежет зубов — это все она. Она. Он приподнялся — насколько мог — выкрикнул ей в стену какую-то тарабарщину на непонятном языке. Слова не слушались его. Сосредоточиться. Проговорить у себя в голове. И только потом — ей. «Это ты, — наконец выдавил он, — это с тебя все это началось». А она ухмылялась ему в лицо. Склонялась все ниже и ниже — она, башня.

Когда я закончил перечитывать отрывок, было семь утра. Я слышал, как соседи сверху проснулись и засобирались на работу. Заплакал чей-то ребенок — он то успокаивался слегка, то вступал с новой силой, громче, жалобнее, — к нему, похоже, никто не подходил. В какой-то момент он сдался — или, может, голос у него совсем осип — и замолчал.

Я лег в кровать. Минут двадцать проворочался, пытаясь заснуть; сверху громыхали чем-то — мебелью, похоже, — и зачем кому-то понадобилось ее сейчас передвигать? Нервы у меня были слишком напряжены; я поднялся и опять включил компьютер. Перечитал два раза подряд отправленный Ларе отрывок — сначала про себя, потом вслух. Чем больше я перечитывал его, тем хуже он мне казался. Распадался на какие-то отдельные фрагменты, обрывки фраз — выныривал то там, то здесь неудачный кусок. Мне было странно, что я ради этого все бросил.

Из института ушел; с родными потом разругался. Хотя «ушел» здесь не самое подходящее слово — я просто дождался, пока они сами отчислят меня. Через неделю после этого обзвонил всех родственников — маму, бабушек, даже тетю с дядей, чтобы они не чувствовали себя оставленными в стороне.

Скандалов было много. Мама приезжала в Россию; узнавала, как можно меня восстановить. Жила в это время у бабушек, в нашей старой квартире, и я должен был заходить к ним каждый день. Мама неизменно вела со мной пространные беседы о жизни; много вздыхала. Пару раз собирались родственники — советовали что-то, спорили, — и я чувствовал, что при них она стесняется меня. Старается держаться строже, чем есть. Они расходились — и она начинала вести себя по-другому.

— Трудно было? — спрашивала она сочувственно, и я с готовностью кивал ей:

— Очень трудно. Но я и сам во многом виноват…

— Прогуливал, наверное…

— Не без того. И заниматься нужно было явно больше.

Пусть лучше думают, что я не справился с учебой: в моей семье прослыть лентяем безопаснее, чем бунтарем.

— Ничего. Найдем тебе репетиторов. Подтянем, — мама подходила, садилась рядом. Считала, кажется, что после отчисления я окончательно раздавлен — я не подыгрывал ей в этом, но и не пытался ее разубедить. — Сдашь все свои хвосты и восстановишься в итоге — я все узнала. Не так уж это страшно — потерять один год.