— Свободное время?

— Нет. В принципе — время. Время до смерти.

— А, ты про это… Это, по всей видимости, есть…

— Должно быть. По крайней мере, надо всегда рассчитывать на это.

— Надо, пожалуй.

Мы помолчали какое-то время, потом она начала говорить про мой фрагмент — хвалила в основном, но я все равно чувствовал себя при этом как-то странно.

— Ладно, — сказала она наконец, — я пойду. Если захочешь посмотреть на правки, загляни в почтовый ящик.

— В почтовый ящик?

— Ну да. В почтовый ящик у тебя в подъезде. Я проходила мимо и решила занести.

— Ну ты даешь.

— Мне так проще было править — от руки.

— Спасибо. Сейчас посмотрю.

Мы попрощались; я оделся и спустился на первый этаж: в почтовом ящике лежал мой текст в распечатанном виде. Отдельные слова и фразы были подчеркнуты, и на полях напротив них стояли пометки, сделанные Лариной рукой. Не так уж много и в принципе почти все по делу. Я достал из ящика все остальное — ворох разноцветных рекламных листовок (видимо, почту я давно не проверял). Хотел уже выбросить их прямо так, скопом, как вдруг заметил затерявшийся среди них белый конверт. Адреса на нем не было, надписей тоже никаких. «Еще один фрагмент дневника», — подумал я. Странно, конечно, что она не упомянула его в разговоре.

Я вскрыл его, только поднявшись в квартиру, — это и в самом деле был ее дневник: несколько исписанных знакомым почерком страниц. Я сел на кухне и прочитал его четыре раза.

Мне снилось, что я жила на севере в небольшом городке — дом наш стоял на отшибе, окнами на пустырь. Там было несколько деревьев — низкорослых, кривых — и за ними в два ряда пустые мусорные баки. Когда-то их свезли сюда со всего города — наверное, собирались переплавить, но потом забыли про них. Они так и стояли там, и я, подходя к окну, каждый раз разглядывала их сквозь просветы в ветках. Было тихо; ничего не менялось изо дня в день, иногда только мог подняться ветер и зазвучать в ветвях — они были голые, без листвы, и отвечали ему сухим, еле различимым уху треском. Снег шел практически каждый день, большими хлопьями; он опускался сверху в мусорные баки и исчезал. Мне все казалось, рано или поздно они переполнятся им, и над каждым появится аккуратный, кругленький, как глазурь на куличе, сугроб. Дети начнут кататься с них, как с горки.

Хотя я так ни разу и не видела их в этом городе — детей. Каждый день, по дороге на автобусную станцию, я шла мимо школы: окна в ней были заколочены, и во дворе рос камыш. Была еще вывеска с надписью «Школа номер…» (дальше ничего невозможно было разобрать); она неуклюже, на паре гвоздей, болталась над дверью.

«Холодно слишком, — думала я, — вот они и сидят по домам. Скорее всего, это родители их не пускают». Я думала спросить прохожих — они изредка прошмыгивали мимо меня, спрятавшись в воротниках пальто; глаз из-под надвинутых шапок я практически не могла разглядеть. Я окликала их, но они только прибавляли шагу.

— Уехать что ли? — произносила я вслух, громко и с вызовом, хотя не думаю, что кто-то из них мог услышать меня. Я приходила на автобусную станцию и начинала ждать: переминалась с ноги на ногу, наматывала вокруг скамейки с табличкой круги. Автобуса не было — ни в тот день, ни во все последующие; мне кажется, я приходила туда только ради того, чтобы ждать. Это само по себе стало для меня чем-то вроде вредной привычки.

На человека я наткнулась только на пятьдесят девятый день: когда я пришла, он уже сидел на скамейке — мужчина средних лет в сером, слегка потрепанном от времени пальто. У него была жидкая, какого-то псиво-желтого цвета бородка.

— Здравствуйте, — сказала я ему. — Вы, наверное, ждете автобуса?

— Жду. Со вчерашнего вечера.

— И как?

Он развел руками:

— До сих пор не уехал. Я думал, уже раза два как съезжу и вернусь сюда.

— А зачем вам?

— Что зачем?

— Зачем возвращаться?

Он задумался; подергал бородку — несколько волосинок выпало ему на пальто.

— И в самом деле — зачем? Я как-то не ставил перед собой этот вопрос… Если уезжаешь, потом рано или поздно надо вернуться.

— Не всегда.

— Не во всех ситуациях, — согласился он. Потом, недоумевая, некоторое время смотрел на меня: я притоптывала на месте, чтобы согреться. Мужчина сидел все так же неподвижно, положив руки на свой кожаный портфель, одну поверх другой; и только время от времени — возможно, это был какой-то нервный тик? — начинал мелко, как по клавишам, перебирать пальцами в перчатках.

— Вам не холодно? — спросила я.

— Нет, знаете, уже не холодно. Примерз.

— К скамейке?

Он задумался на несколько секунд.

— Получается, да. Теперь, чтобы встать, мне нужно будет либо отрезать кусок пальто, либо отпилить часть скамейки.

— Хотите, я вам ножницы принесу? Чтобы вы встать могли?

— Сейчас не надо. Успеете еще, когда автобус придет. Вон оттуда появится, — он вытянул руку вперед: там стоял небольшой сарайчик — то ли билетная касса, то ли магазин; на покосившейся вывеске остались только две буквы «а» и пустой промежуток между ними. «Скорее все-таки касса, — подумала я. — Как раз две буквы поместятся: сс. Даже большие влезут, вот так: СС — белые на черном фоне, чтобы наводить на прохожих страх. Пусть лучше остаются здесь, в городке, вместо того чтобы ждать на морозе в напрасной надежде купить билет…»