Я встала с кровати и подошла к балкону. Дверь была приоткрыта; если замереть на несколько секунд, можно было услышать, как внизу шумит, разбиваясь о стены башни, море.

— Может, она вернется потом, — сказала я. — Полетает над морем — и вернется сюда.

— Вернется? — она усмехнулась на мои слова. — Ну, это маловероятно.

— Всякое бывает… — начала я, но она не дала мне договорить.

— Поздно уже. Пора ложиться.

Она привстала — выключила верхний свет; осталась только небольшая лампа на тумбочке перед ее кроватью. Потом легла. Спать крестные не могут, просто лежат с закрытыми глазами до утра — уверяют, что это их ничуть не тяготит. Не знаю — меня бы на их месте тяготило.

— А вам не странно это? — спрашиваю я ее. — Вот это ваше состояние, где вы… ну, как бы это так сказать… не до конца живые. Где вы только проекции…

— А что тут странного? Я же понимаю, что в реальном мире я реальный живой человек. А здесь, с тобой, я могу присутствовать только в этом виде — в виде проекции. Когда я оказываюсь там, я ничего не помню из того, что со мной происходило здесь. Все стирается.

— И меня… вы тоже не помните?

— Не помню.

Голос у нее всегда ровный, сухой — кажется, что он совсем ничего не выражает.

— А вам не грустно от этого? Хотя бы сейчас? От того, что вы забудете меня?

Она пожимает плечами.

— А почему мне должно быть от этого грустно?

— Не должно, — я залезаю в свою кровать и накрываюсь одеялом до самых глаз. — Мне же не грустно от этого — получается, и вам грустно быть не должно.

Она дотягивается до лампы и нажимает на выключатель — я успеваю заметить, как поблескивают в электрическом свете ее глаза. Минуту или две мы лежим в тишине. Я натягиваю одеяло все выше — так, что мне становится трудно дышать, — сжимаюсь под ним, собираюсь в комок. Хорошо, что она не может сейчас меня видеть.

— Мне не грустно, — произносит она внезапно, — потому что я не могу этого до конца осознать. Это разные состояния — там и здесь, — как будто две разные жизни, которые никак нельзя сопоставить.

— Я так и поняла, — произношу я из-под одеяла. — Вы могли бы этого не объяснять.

— Они не пересекаются, — продолжает зачем-то она, — моя жизнь там и моя роль твоей крестной.

— Крестной?! — я вылезаю из-под одеяла. Сажусь, прислоняясь к стене. — Я вообще не понимаю, почему я должна обращаться так к вам?! Меня никто никогда не крестил, и крестных у меня быть не может!

Она пытается что-то ответить, но я перебиваю ее:

— У меня их попросту нет!

— Были бы, — говорит она совершенно спокойно. Включает свет. — Успокойся. Незачем так кричать.

— Что значит «были бы»? Откуда вы можете про это знать?

— Если бы ты выбрала родиться тогда, одна из нас была бы твоей крестной.

— Кто именно?

— Этого я знать не могу. Та, кого выбрала бы твоя мама…

— Вот как.

Я не знаю, что на это сказать. Крестная говорит мне что-то — объясняет, кажется, почему их должно быть непременно семь, — но я никак не могу сосредоточиться на ее словах.

— Вы, значит, мамины ближайшие подруги? — спрашиваю я наконец.

Она останавливается — похоже, я перебила ее на середине фразы.

— Не ближайшие, — отвечает она. — Просто подруги. У твоей мамы нет близких подруг.

— Но вы же знаете ее? Достаточно хорошо?

— Достаточно.

— И какая она?

Она вздыхает.

— Об этом я говорить не могу.

— Совсем не можете?

— Совсем. Но тебе… показывали, кажется, твои воспоминания о ней. Вот за них и цепляйся.

— Я не хочу цепляться за это.

— А как же твои сны? Она же снится тебе?

— Нет. Я точно не знаю почему. А если вы вдруг знаете, то не надо мне говорить. Я не хочу знать, почему она мне не снится.

— Я могу только догадываться. Ну, раз не хочешь, то мы не будем об этом говорить. — Она молчит минуту или две, потом не спеша, глядя мне прямо в глаза, произносит: — Если для тебя это так важно, ты вполне можешь додумать ее себе. Представить, какая она. Я же знаю, что ты любишь сочинять — вот и сочини себе маму.

Конечно, я могу придумать себе енота-полоскуна. Или собачку. Но придумать себе маму — это как-то… неправильно. Так не должно быть.

— Это неправильно, — произношу я вслух.

— Раз неправильно — довольствуйся тем, что есть.

Она тянется к выключателю:

— Ложись.

Дожидается, пока я залезу под одеяло.

Я не хочу больше ни о чем ее спрашивать — я слишком злюсь. Ворочаюсь в кровати час или два и только потом, измотавшись вконец, засыпаю.