— Их все равно не бывает никогда, — сказал мужчина.

— Чего не бывает?

— Билетов. Вы же об этом подумали?

Я отшатнулась от него, и он засмеялся, широко раскрыв рот; у него было несколько золотых зубов подряд — когда он смеялся, они поблескивали на солнце.

— Не бойтесь, — сказал он, — я не читаю ничьих мыслей. Вы просто смотрели на кассу все это время, а кассу и билеты, знаете, легко связать… Я даже обязан был это сделать.

— Обязаны?

— Как доктор психологии. У Фрейда как-никак учился…

— Так он же умер лет семьдесят, кажется, назад.

— Это Зигмунд умер, а то был другой Фрейд. Он, кстати, тоже умер, но недавно.

— Мне очень жаль, — сказала я — ведь должна же я была что-то на это сказать.

— Кого — Зигмунда?

— Нет, вашего Фрейда.

— Не жалейте. На него корова наступила — неудачно как-то, видимо, — он и издох. А по мне, так нечего в канавах спать. Сам виноват. Он всегда туда заваливался, как напьется. А ее потом, между прочим, пытались судить.

— Кого — корову?

— Ну, а кого же еще? Не меня, и не вас. Вы же, небось, не спите в канавах?

— Не сплю.

— Вот и я не сплю. Не имею, знаете, такой привычки. А это, между прочим, с такой бородой, как у меня, очень вредно для здоровья волос. Знал я одного такого человека — так ему из-за этого пришлось побрить все лицо. Он даже волосы сбрил — на всякий случай. А очень, между нами говоря, жаль — знатная была борода. По форме… как же вам объяснить… как половина луны, и точно такого же цвета, даже голубоватая слегка. Представляете это себе?

— Да как-то не очень…

Он вздохнул.

— Не так уж это сложно. Просто возьмите луну, разрежьте ее пополам и поместите на бороду.

Я попыталась представить это себе.

— Ну как, поместили?

— Вроде бы да…

— Вот видите! — воскликнул он. — Если вы все правильно представили, то перед вами сейчас самая потрясающая на свете борода! И все это закончилось, когда он случайно заснул в канаве…

— Закончилось? — переспросила я. — Вы хотите сказать, на него тоже наступила корова?

— Причем здесь корова?! Борода у него почернела, да и форму потеряла — ему и пришлось ее сбрить. А корову нечего в это вплетать; корова с этим, знаете, никак не связана.

— Да, я теперь понимаю. Простите.

Он вздохнул.

— Ну и озадачили вы меня… Настолько, что я забыл вообще, о чем говорил.

— Про Фрейда. И про билеты…

— Да, про билеты. — Он достал из портфеля кошелек; пересчитал лежавшие в нем купюры. — Этого должно хватить… По крайней мере, на какое-то количество билетов.

— Вы же говорили, что их нет.

— Это их сейчас нет, потому что автобус еще не пришел. А появится автобус — и билеты появятся. Я так считаю.

— И касса откроется?

— А она и не закрыта. Подойдите проверьте, если хотите. Там женщина сидит.

— Зачем же она там сидит, если билетов нет?

— Работа такая. А потом, автобус появится, появятся и билеты — а ее на месте нет. Представляете, какой будет скандал?

— Да, наверное, — я огляделась по сторонам. — Как-то никто не хочет уезжать, кроме нас двоих.

— Это потому, что автобуса нет. А появится — и они захотят.

— Может быть, — я топталась на месте, пытаясь согреться.

— Холодно вам? — спросил он сочувственно.

— Да, я, пожалуй, пойду. Замерзла уже здесь стоять. Может, все-таки принести вам ножницы?

— Пока не нужно. А то ведь как это бывает — принесете ножницы, я замерзшее срежу и уйду. А тут автобус как раз появится — уже после того, как я ушел. Постоит чуть-чуть — и дальше поедет. Я его и пропущу. Нужно здесь сидеть. Так вернее.

— Ладно, я пойду тогда. Берегите себя.

Мы попрощались, и он долго жал мне руку своей маленькой, такой же примерно по размеру, как моя, рукой.

— До свидания, — сказала я. — Надеюсь, что автобус все же придет.

И, уже уходя, я слышала, как он пробормотал мне вслед:

— Конечно, придет. Все данные указывают на это.

Я отошла еще на несколько метров и обернулась на него — он махал мне шляпой вслед, долго махал: я оборачивалась еще несколько раз. В какой-то момент пошел снег — сразу мощно, стеной — и я, обернувшись в последний раз, почти не могла его разглядеть — только какую-то черную фигурку с вытянутой вверх рукой. Или это было дерево, а он был дальше, левее — теперь его загораживал угол дома, из-за которого высовывалась только правая часть. «Засыплет его, — подумала я. — Надо принести ему ножницы. Прямо сейчас». В этот момент я заворочалась на кровати: кажется, одеяло с меня сползло, и мне было холодно — так, как мне бывает только в снах; в реальной жизни я с трудом представляю, что это такое.