Через три месяца мне исполнилось шестнадцать, и они ушли. Еще спустя пять лет я начала редактировать эту запись. У меня есть эта привычка — переписывать свои дневники, что-то в них исправлять — не факты, конечно, только фразы, слова. Меня коробит, если что-то в них звучит коряво.

«Ты и так существуешь в не совсем реальном мире, — сказала мне как-то Январь-Февраль. — Зачем тебе все это? Все эти твои записи, фантазии, сны? Зачем делать этот мир еще менее реальным?» В самом деле — зачем? Чтобы не сойти здесь с ума? Не начать лезть на стены? Мне нужно постоянно что-то записывать. Что-то воображать — кроме мамы, конечно: о ней я почти ничего не могу написать. Нафантазировать — тем более. Иногда только рисую ее для себя: получается не очень хорошо, но я в общем-то и не стараюсь добиться портретного сходства. Просто несколько неуверенных линий и подпись «МАМА» — как у всякого нормального ребенка, когда он растет. У меня есть специальная папка, куда я складываю эти рисунки и ставлю на обратной стороне дату и год. Мама на них не стареет. Не меняется. Ей лет, наверное, двадцать шесть или двадцать семь — такой мне показали ее в воспоминаниях. Достаточно скоро мне будет столько же, сколько ей. Потом я стану старше, а она все так же останется молодой. И я год за годом буду рисовать ее, смеющуюся, с веснушками на лице, в летнем платье с подсолнухами. Она стоит вполоборота, словно уже собиралась уйти и в последний момент остановилась, чтобы позвать меня. Я не знаю, как это нарисовать, но я помню, что она щурится от солнца.

Лара лежала на спине, задрав руки вверх; шея ее была напряжена, и под ней двумя складками проступали вперед ключицы. Здесь обычно проходил вырез платья; дальше, внизу, кожа была еще бледнее, с голубыми полосками вен — одна из них опускалась через левую грудь и пересекала сосок. Он был совсем небольшой, сморщенный, с двумя продолговатыми родинками по краям. Я осторожно дотронулся до него рукой; на ощупь он был слегка шершавый. В этот момент она подалась вперед, на меня; я вошел в нее и вздрогнул от боли.

— Продолжай, — сказала она.

— У меня… никогда не было таких ощущений.

— Я знаю. Потерпи немного, — она улыбнулась мне; верхняя губа у нее слегка приподнялась и обнажила зубы. Они были светлее, чем обычно, — неестественно белые, словно их замазали чем-то; мне даже показалось, что они сверкнули на меня в полутьме.

Я дотянулся до настольной лампы и выключил свет.

— Прямо в глаза бьет.

— Бил, — поправила она меня. Мы перевернулись, и она задвигалась надо мной; боль накатывала на меня толчками и отступала.

Когда все закончилось, я вышел в ванную. На мне было несколько капель крови. Сначала я думал, что это ее кровь, но оказалось — моя: я вытер их, и они опять проступили.

Лара зашла и обняла меня сзади; положила руки на живот. Потом осторожно начала спускать их ниже — я отдернул их.

— Не надо. Не сейчас.

— Прости меня.

Она уткнулась лбом мне в плечо. Лицо у нее было мокрым от пота; дышала она горячо и часто. Потом прижалась крепче; тело ее у меня за спиной стало влажным и зыбким. Ускользающим. Мы стояли так долго, практически не шевелясь, и в какой-то момент я перестал понимать, где заканчивается моя рука и начинается ее. Я осторожно поднял руки, коснулся ими лица — оно тоже было зыбким, и мне стало не по себе от этого чувства.

— Не бойся, — сказала Лара. — Это пройдет.

Потом наклонилась и несколько раз поцеловала мне спину между лопаток. Засмеялась чему-то.

— Ну вот… Опять я помаду о тебя размазала.

В зеркале сбоку от меня показалось ее лицо; волосы у нее были спутаны и в нескольких местах налипли на лоб.

— Размазала, — повторила она.

Отступила на пару шагов — и исчезла.

Встал я поздно, даже по моим меркам; нащупал телефон и включил на нем звук. Там было несколько сообщений в чатах и один пропущенный звонок — реклама, наверное, так что перезванивать я не стал. Закрыл опять глаза и положил телефон под подушку. Начал прокручивать в голове свой сон: даже сейчас, наяву, несмотря на весь свой абсурд, он выглядел до ужаса реалистичным.

Наконец я заставил себя подняться. Тело у меня болело; внизу, на внутренней стороне бедра, было что-то похожее на засохшую кровь. Небольшое такое пятно — в диаметре сантиметр или два; я дотронулся до него рукой, и оно исчезло. «Померещилось, — сказал я вслух. — Все это мне просто померещилось. Весь этот сон». Я встал перед зеркалом и некоторое время разглядывал себя: ничего. Никакой крови. Кожа немного липкая от пота, но на улице жарко, так что это легко объяснить. Я залез в душ и сделал воду похолоднее. Боль отступила — как-то слишком легко, словно забрела сюда по ошибке, из сна, и сразу, как только осознала свою оплошность, вернулась назад. Возможно даже, снится сейчас кому-то другому.

Минут пятнадцать, наверное, я стоял и смотрел, как по мне стекает вода. В голове было пусто — ни одной мысли, только равномерный, едва различимый гул, словно меня ударили по ней чем-то тяжелым. Наверху слышно было, как, вернувшись с работы (уже?), ругаются в ванной соседи. Потом он, похоже, обнимает ее: по крайней мере, кричать она перестает, и как-то сдавленно вздыхает — так, словно повторяет какой-нибудь бразильский сериал. Они поспешно выходят из ванной; хлопают дверью. В общем коридоре, проходя мимо моей квартиры, радостно лает соседский шпиц. У него хозяин-пенсионер, выводит его три раза в день. И зовут его как-то забавно: кажется, Антуан — то есть не пенсионера, а шпица, конечно.

Потом все замолкает. Я вылезаю из ванной и долго вытираюсь, все так же разглядывая себя. Крови по-прежнему нет. Я иду на кухню и выпиваю практически залпом две чашки кофе. Потом сижу неподвижно, разглядывая стол перед собой; на другом конце стоит оставленная Ларой чашка со следами помады. Вчера она ушла около десяти; я убрал со стола и вымыл посуду, но ее чашку из каких-то глупых сентиментальных соображений мыть не стал. Теперь она стояла красным пятном ко мне; помада у Лары была какая-то подростковая, девчачья: она сильно пачкалась и пахла вишней. Или клубникой. Чем-то сладким — я попытался вспомнить, но не смог.