Интерлюдия. Чжэнь Вэй и Тао, Белая провинция

Дорога в Белую провинцию стала заметно хуже примерно на второй день пути после границы. Сначала пропали путевые столбы, потом пошли дикие заросли по обочинам, ведь траву и кусты никто не рубил лет семь, чтобы ухаживать за дорогой. За ними угадывались следы бывших полей. Теперь там рос бурьян в рост человека.

Монах официальной имперской церкви Тянь Фа, «Небесного Закона», Цзин Чэнь, когда-то известный в миру как Чжэнь Вэй, шёл первым, немного впереди, придерживая посох. Его монашеское имя означало «Тот, кто усмиряет суету». Серый дорожный халат был простым, без каких-то знаков, а котомка за спиной совсем небольшой. Ничего примечательного: один из тысяч странствующих монахов, которые ходят по Империи туда-сюда, никому не мешают и почти нигде не задерживаются.

Сзади, чуть отставая, шёл монах Пу Чжэнь. Он был чуть ниже ростом и зато намного шире в плечах. Его монашеское имя означало «Истина, доступная каждому». Лысина поблёскивала на солнце. Котомка у него была заметно тяжелее, ведь там там, помимо обычных вещей, лежали две большие бутыли с вином.

— Как тут было семь лет назад? — спросил Пу Чжэн, глядя на поросшие бурьяном поля.

— По-другому, — ответил Цзин Чэнь.

Пу Чжэн только хмыкнул.

Белая провинция умирала и задыхалась, но не сожжённая дотла врагами, а брошенная и покинутая, потерявшая всякую надежду. Деревни встречались через день пути, но большинство из них были пусты. Дома печально провожали людей провалами окон и дверей, медленно превращаясь в руины.

В некоторых деревнях всё же жили люди, молчаливые и настороженные, привыкшие не смотреть на незнакомцев и не спрашивать лишнего. В таких местах монахов пускали переночевать в сарае или под навесом, кормили скудно и не спрашивали, куда идут и зачем. Изредка кто-то осведомлялся, как оно в соседнем поселении или просил передать весточку, но большинство старались монахов не замечать.

В воздухе чувствовалась скверна, повиснув затхлой ноткой, которая не исчезала даже от свежего утреннего ветра и преследовала везде.

Первый раз на них напали на третий день, в узком месте между двумя холмами. Бандитов было пятеро, из обычных людей без всякой культивации, с оружием, которое когда-то было тяпками и кирками и самодельными щитами из досок.

Главарь вышел вперёд и начал говорить что-то про дорожный налог. Пу Чжэн поставил котомку на землю, переложил посох из руки в руку и зевнул.

— Монахи, — сказал главарь, обращаясь к своим. — Ничего нет.

— У толстого, — сказал один из пятерых. — хороший посох.

Пу Чжэн посмотрел на свой посох, потом на говорившего.

— Не надо, — сказал он устало. — Во имя Неба, не надо.

Бандиты на своё горе всё-таки попробовали.

Земляная ци Пу Чжэня была быстрой и очень практичной: он просто менял почву под ногами противников: трое завязли в песке, у четвёртого и пятого под ногами земля вспучилась горбом и они полетели кубарем, чудом не напоровшись на своё же оружие. Четвёртый так ударился, что не мог встать, только пятому удалось уйти кувырком и он бросился наутёк.

Цзин Чэнь посмотрел ему вслед, качая головой и взвешивая в руке посох.

— Оставь дурачка, — сказал Пу Чжэн. — Он молодой, дурной, но такой не от хорошей жизни.

Они подобрали котомки и пошли дальше, оставив негодяев приходить в себя.

Второй бой был страшнее.

На ночлег монахи встали у заброшенного постоялого двора на дороге. Крыша давно провалилась, но стены ещё стояли, и это было чуть лучше чем ничего. Цзин Чэнь дежурил первым, Пу Чжэн спал.

То, что явилось под утро, Цзин Чэнь учуял раньше, чем оно появилось: в воздухе усилился тяжёлый кисловатый запах скверны, и монах покрепче сжал посох в руке.

Под топот и тяжёлое дыхание из тьмы появился силуэт. Тварь была похожа на кабана, если бы кабан вырос раза в три. Кожа у него была тёмной и бугристой, глаза светились ровным оранжевым светом, и он шёл прямо на таран без колебаний, учуяв людей и решив, что они будут отличной добычей.

Цзин Чэнь разбудил товарища коротким толчком в плечо. Пу Чжэн открыл глаза, будто и не спал, втянул ноздрями воздух и молча встал.

Цзин Чэнь пошёл навстречу чудовищу, скользя в траве плавно как уж.

Тварь его заметила, но не успела затормозить. Цзин Чэнь внезапно оказался сбоку и ударил в висок. Человека бы вырубило таким ударом, но у этой твари лишь замедлило реакцию ровно настолько, чтобы Пу Чжэн успел подойти сбоку и насадить кабана на каменный шип.

Тварь, дёргаясь, упала набок. Цзин Чэнь добил прямыми ударами в голову и грудь. Посох с хрустом пробил кости и раздробил ядро.

— Хорошо, что он один, — сказал Пу Чжэн, отряхивая руки.

— Повезло, — согласился Цзин Чэнь.