— Он могущественнее всех, кроме нашего Верховного Тана, и он никого не ненавидит так сильно, как меня. — Рид выплевывает слова, будто они горчат у него на языке. — Всё, что я сказал тебе сегодня, было моей попыткой предотвратить нечто подобное этой ночи.

Но всё, о чем я могу думать — это как он только что сказал «наш Верховный Тан». Он демон. Он был им всё это время. Как я могла быть настолько слепой?

Он защищал своего брата. Хранил его секреты. Возможно, он даже знает, почему Старейшины позволяли Дикону работать в «Лихорадочном сне» всё это время. Он определенно знает больше, чем говорит мне сейчас.

— Я избегал его пути дольше, чем могу вспомнить, Вив. Даже знать его — или быть узнанным им — опасно. Для всех целей и намерений он был для меня мертв. Детали помимо этого настолько сложны…

— Ты сказал ему «делай что хочешь и с кем хочешь, будь то охотник или кто другой». Тебе даже плевать, что…

— Послушай меня. Я знаю тебя, Вив. Я знаю тебя, потому что я знаю себя. — Он делает вдох и пробует снова с новой решимостью. — Ты ищешь повод убить наши отношения до того, как они успели начаться. Если ты дашь мне секунду, я смогу объяснить…

И, возможно, это тонущее чувство — осознание того, что предательство, которое я чувствую сейчас, ничто по сравнению с тем, что почувствовала Пенни, когда я произнесла ей точно такую же речь. Я знаю Рида всего несколько месяцев. Пенни — моя лучшая подруга.

Или, может быть, это вечно присутствующая ненависть к себе. Понимание, что я разозлила всех. Подвела Харкер, декана и всех студентов. У меня нет доказательств того, куда делись Китти и Лайра. Я подвела всех, так же как подвела свою семью. Моего папу.

Или, может быть, это то, что сломано внутри меня. Та злая, изменчивая штука. Тот эонский позыв вонзить кинжалы в податливую плоть под солнечным сплетением Рида точно так же сильно, как я хочу скользнуть языком по его губам. Тот хищник внутри меня, который делает меня жестокой даже по отношению к тем, кого я начинала…

Что ж, теперь это не имеет значения.

Что бы ни заставило меня сказать это, я делаю вдох и говорю Риду: — Тебе не нужно мне ничего объяснять. Что бы ни было между нами… с этим покончено.

Челюсть Рида плотно сжимается. — Меня устраивает. Просто проверь свое сотрясение, ладно?

— Я сама могу о себе позаботиться.

Он качает головой и сжимает кулаки в карманах. — Уж в этом я не сомневаюсь.

Горький ночной воздух пробрался далеко за пределы моей прозрачной юбки и наклеек, и осел в костном мозге. Я понимаю, когда едва не падаю с лестницы в метро, что мои руки онемели вместе с пальцами ног и ушами. Мне всё равно.

То, как я набросилась на Рида, причинив ему боль, когда он сегодня рискнул жизнью ради меня… Я чувствую себя такой же холодной внутри, какой моя кожа кажется на ощупь. Холоднее, пожалуй. Моя ледяная рука находит опухший глаз, и я держу её там, пока оба не начинают болеть.

Усевшись в пустой вагон метро, идущий в верхний город, я впервые за всю ночь достаю телефон из сумочки и пролистываю ожидаемую кучу сообщений и звонков от Софии и Пенни, пришедших, пока Дикон меня избивал. Но у меня также есть три пропущенных звонка и два голосовых сообщения от Фионы. Одно и от моей матери.

У меня перехватывает горло, когда я проверяю время. Но я и так знаю. Уже за полночь. Я пропустила открытие выставки.

Выпустив череду проклятий, я прижимаю телефон к уху и слушаю сообщения Фионы. Первое полно искреннего беспокойства: «Где ты? Гости прибывают. Пожалуйста, дай знать, что всё в порядке». Но второе состоит из простого, смиренного разочарования: «Ты пропустила мероприятие, и у нас нет другого выхода, кроме как уволить тебя. Мне жаль, Вив».

Сообщение от матери хуже, чем увольнение.

— Нора только что позвонила мне и рассказала, что произошло. Что ты пропустила открытие выставки и Фиона была вынуждена тебя уволить. — Она делает паузу, чтобы вздохнуть. Она звучит измученной. Несмотря ни на что, слезы разочарования наворачиваются в уголках моих глаз, когда я сильнее прижимаю телефон к уху. — Почему… — тихо спрашивает она. — Почему ты такая?

Это всё сообщение.

Я прослушиваю его трижды, глядя на рога, сочащиеся белыми чернилами на моем запястье, пока не швыряю телефон через весь вагон.

ГЛАВА 42

Снег скопился на всех подоконниках, напоминая крем на праздничном торте. Его хлопья припорошили газоны, как сахарная пудра, а на кустах кампуса выросли сугробы, похожие на комья сахарной ваты. Озеро Морозник замерзло, превратившись в мерцающий, отражающий свет леденец. За одну ночь Харкер стал живописным, как имбирный домик. Это та самая «сладкая» красота, которую мне стоило бы запечатлеть на свой полукадровый фотоаппарат, но у меня нет ни малейшего желания наслаждаться моментом. Я и сама едва хочу здесь находиться — кампус еще никогда не казался таким чужим.