Здесь слишком тихо. Половина студентов разъехалась по домам ради собственной безопасности. Те немногие, кому некуда идти или кто по какой-то причине считал, что в Харкере всё же безопаснее, чем с семьей, попрятались по закоулкам и нишам кампуса, готовясь к экзаменам следующей недели.

По меньшей мере пятьдесят охотников Цитадели в своей утилитарной темно-синей форме были призваны патрулировать территорию, словно солдаты в оккупированном городе. Раньше Харкер был единственным местом, где я чувствовала себя своей. «Дом» — так я назвала его в ту ночь, возвращаясь из Шило. Признаю, я была под завязку накачана валиумом, но я действительно чувствовала это тогда, и чувствовала каждый день после. Теперь всё изменилось. Студенты насторожены и нелюдимы. Все знают: происходит что-то неладное, что декан и Старейшины, похоже, не в силах исправить.

И мне приходится вариться в осознании того, что помимо потери работы, разочарования семьи и разбитого сердца Пенни, я не смогла спасти ни Лайру, ни Китти, ни кого-либо еще. Не смогла выяснить, кто варит Сирабракс и какие ужасы они запланировали. Каждую ночь мне приходится засыпать с мыслью о том, какой же глупой я была, решив, что Белый Олень — брат Рида — имеет ко всему этому хоть какое-то отношение. Какой глупой я была, доверившись ему, позволив себе влюбиться…

— Вив? — Когда я поднимаю взгляд, Питер хмурится, глядя на меня с другого конца дивана в общей гостиной. — Вопреки расхожему мнению, на экзамене не будет вопросов о деталях отделки камина.

Мы здесь единственные, кто занимается этим вечером, потому что даже в самые темные времена мы остаемся неудачниками без планов на личную жизнь.

— Прости… Просто отключилась на секунду.

— Ты хотя бы закончила тренировочные вопросы?

— Да. — Я смотрю в свою тетрадь. — Что у тебя в седьмом?

Питер изучает свой блокнот. Его выцветшая толстовка с Железным Человеком сложена так, что плейбой-миллиардер выглядит расплавленным.

— У меня — яд из клыка виверны.

— Хм. А я написала «супермаркет».

— …Да, это неправильно.

Я провожу ластиком по странице. Дверь в коридор открывается, и мы с Питером одновременно поднимаем головы: входят две девушки в заснеженных сапогах, с пакетами праздничных покупок. Их волосы идеально уложены, щеки раскраснелись от зимней ночи. Они разражаются взрывами смеха, поспешно поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице Элкфора.

Гнев приливает к моему лицу. — Раздражает, правда?

Питер смотрит на коридор, где скрылись девушки. Потом снова на меня. — Как они посмели притащить свои пакеты в нашу гостиную? Они еще пожалеют об этом дне.

— Девушки пропадают. Школу саботируют. Могли бы проявить хоть каплю уважения.

Но он уже вернулся к своему блокноту, выделяя новый отрывок. Всю последнюю неделю я была невыносима. Я это знаю, Питер это знает, София и Эллиот это знают. По какой-то причине они продолжают проводить со мной время, хотя я этого и не заслуживаю. Камин потрескивает и стреляет искрами. Из одного из динамиков доносится унылый джаз. Я наблюдаю за Питером, пока он усердно работает.

— Прости, — говорю я спустя какое-то время. — За то, что я вся на взводе.

— Не за что извиняться. Тебе сейчас непросто.

— Мы с Пенни называем это «Большой Ой». — Я тереблю уголок блокнота, где краска уже стерлась. Я скучаю по Хаунду, скучаю по Пенни и по нашим сопливым киновечерам.

Мягкая улыбка Питера согревает комнату. — Раз с выставкой покончено, где она думает ты живешь всю эту неделю?

— Я сказала ей, что буду ночевать у Софии, пока она не захочет поговорить. В общем масштабе событий это одна из моих самых безобидных за всю жизнь лжи.

— Может, если бы ты сходила с ними куда-нибудь, тебе стало бы лучше?

Я думаю о Софии и Эллиоте в каком-нибудь баре Астеры. В последнее время кажется, что в городе безопаснее, чем в кампусе. Интересно, пьют ли они, смеются или танцуют? Ни один из них не борется с той острой, жалящей ненавистью к себе, которая съедает меня годами. Вспоминаю наш разговор с Эллиотом в библиотеке. Об их дружбе.

— Как думаешь, они когда-нибудь спали?

Я мгновенно жалею о вопросе. Лицо Питера становится таким бледным, что он почти светится в тусклом свете гостиной. — Боже, надеюсь, что нет.

— Прости. Уверена, ты прав.

— Я стараюсь не думать об этом… больше, чем уже думаю. — Он слегка морщится. — А я думаю об этом почти каждую ночь, когда засыпаю.

— Господи, Питер.

— Я шучу, — говорит он совершенно неубедительно.

— Почему ты ей не скажешь? Питер корчит гримасу, и я отвечаю ему тем же. — Я серьезно.

— Я тоже. Я сирота на домашнем обучении с тягой к вымышленным персонажам. На какой планете такая девушка, как она, посмотрит на парня, как я?

Полагаю, я понимаю, что он имеет в виду. Питер воодушевлен, полон надежд, слишком умен для собственного блага. Я бы никогда не назвала его задротом, потому что люблю его, и потому что у слова «задрот» есть определенный подхалимский, зацикленный на учебе подтекст. Но, пожалуй, любя, я бы назвала Питера «ботаником».