— Твоя мама учила тебя дома?

— Она ценила знания превыше всего. Считала, что сможет обучить меня лучше, чем наша «паршивая» государственная школьная система. Честно говоря, думаю, она просто хотела держать меня поближе к себе.

Это такое милое чувство, что у меня сжимается сердце. — Мне жаль, что тебе пришлось её потерять.

Взгляд Питера падает на блокнот. Он молчит минуту, пока камин щелкает и лижет поленья пламенем. Затем тихо говорит: — Это моя вина.

Его слова ложатся тяжестью мне на грудь. — Что? Почему?

— Она научила меня всему, что касается охоты. И всё же, когда она оказалась лицом к лицу с демоном Выводка, когда он забирал её душу… — Питер судорожно выдыхает и трет глаза. — Я просто стоял там. Смотрел, как это происходит.

— Питер… — Я не нахожу слов. В животе крутит от знакомой боли. — Сколько тебе было лет?

— Восемь. Я никогда не забуду его лицо. Звук его когтей, щелкающих друг о друга… Он отпустил меня потом. Сказал, что жизнь трусливого охотника — участь хуже, чем стать обращенным демоном в преисподней вместе с ней.

Образ маленького Питера, цепляющегося за безжизненное тело матери прежде, чем она рассыплется в прах, разрывает мне сердце. — Ты был смертным. Ты был ребенком. Ты ничего не мог сделать.

— Это ты так себе говоришь? О своем отце?

— Это другое. — Я понижаю голос, хотя знаю, что мы одни. — Я — эон. У меня уже тогда были все способности. Я должна была суметь помочь ему. Я должна была успеть вовремя…

— Можешь представить, каково им было? Тренировать нас сражаться, зная, что однажды им придется нас оставить? Зная, что их работа — подготовить нас к той же участи? По крайней мере, ты сделала что-то со всем тем, чему научил тебя отец. Сражалась с девиантами, спасала людей… — Смех Питера звучит торжественно и горько. — А я даже не могу сказать девушке, что она мне нравится.

Мое сердце сжимается; мне интересно, знает ли София на каком-то уровне о его чувствах. Любой может увидеть, как Питер смотрит на неё. — Она действительно дорожит тобой, ты же знаешь.

— Знаю. Но, честно говоря, Эллиот был прав в тот день, когда сказал, что Китти была моим единственным другом. С тех пор как она… — Его губы опускаются. — Ушла или не ушла… После неё и мамы вы — всё, что у меня есть. Я бы не хотел это испортить.

Я знаю, каково это — попробовать что-то и получить катастрофический результат. На самом деле, у меня богатый выбор: попытка встречаться с Ридом, попытка разгадать тайны этого места, потеря работы, которая мне вообще-то нравилась…

— Черт. — Я встаю и хватаю телефон и сумку.

— Что такое?

— Я должна была забрать свои вещи из «Виндзора», прежде чем они закроются на День благодарения. — Проверяю время. Почти шесть. — Я просто воспользуюсь вратами и быстро вернусь.

— Без проблем. Я и примерно шесть тысяч страниц конспектов будем ждать тебя здесь.

Я смотрю на Питера, на его добрые глаза, и понимаю, что не лгу, когда говорю: — Повезло мне.

***

Я бреду по кампусу в одном лишь безразмерном свитере и короткой юбке, дрожа так сильно, что стук зубов начинает меня бесить, и я оставляю рот приоткрытым, будто у меня сильная простуда. Я оставила свое длинное пальто в гостиной, но я слишком тороплюсь, чтобы возвращаться за ним. И, честно говоря, во мне проснулся мазохизм. Я заслужила этот кусачий ветер на своих ногах. Я хочу чувствовать себя так же паршиво физически, как и в своей пустой душе. Образ Фионы, которая уходит на ночь и проходит мимо моего заваленного хламом стола, заставляет мой желудок сжиматься. Я буквально слышу её внутренний монолог: «Вив не может даже вовремя прийти за вещами после того, как её уволили. Скатертью дорожка». От мысли о её разочаровании глаза жжет. А может, это всё воющий ветер.

Когда я поднимаюсь на шестой этаж «Виндзора», колючий, тревожный пот выступает у меня на затылке. Все окна в офисах темные, кроме одного. Мне следовало догадаться.

— Наконец-то она соизволила явиться, — выкрикивает Фиона. Понятия не имею, как она поняла, что это я. Возможно, она выучила, как звучит тяжелое, паническое дыхание разочаровывающей помощницы и по совместительству невестки. Слишком специфический навык, но я бы не удивилась.

Я просто хочу покончить с этим. — Привет, — говорю я, заходя в её кабинет.

Но, к моему глубочайшему неудовольствию, мама сидит на кожаном диване Фионы, а Нора примостилась на краю её стола.

— Вив, — приветствует меня мама. Её лицо меняется, когда она видит фингал, который поставил мне Дикон. Сейчас он выглядит лучше, чем несколько дней назад, но припухшая, нежная плоть вокруг глазницы всё еще расцвечена всеми красками павлиньего пера. — Что с тобой случилось?

— Споткнулась о бордюр.

Мать качает главой, прижав пальцы к губам. — Хотела бы я, чтобы ты лучше заботилась о себе.

— Ты выглядишь как член банды «Ангелы Ада», — говорит Нора, изучая мой глаз. — Или как охотница за головами.

Фиона сидит за столом, закрывая какие-то окна на компьютере. Она даже не смотрит на меня.

— Привет, Фиона, — пробую я.

Она не двигается. Это как удар под дых.

Я знаю, как все трое злы на меня за пропуск выставки. Какая-то часть меня хочет просто во всем признаться. После разговора с Питером — о том, как он винит себя восьмилетнего в смерти матери, о том, что он боится сказать Софии — мне хочется быть храброй. Рассказать семье всё. Начиная с того, почему потеря отца ранила меня сильнее, чем кто-либо понимал, и заканчивая тем, что я не пришла на выставку, потому что была слишком занята сражениями не на тех фронтах, отталкиванием лучшей подруги и вымещением многолетней злобы на единственном человеке, который когда-либо понимал, как чертовски трудно быть такой, как я.