Раз Фиона отказывается меня замечать, я переключаюсь на маму и Нору. — Что вы тут делаете?

— Мы ведем Фиону ужинать в «Мэйсон». Отпраздновать успех выставки.

Я киваю, поджав губы. — Поздравляю, Фиона.

Тишина.

И по какой-то причине именно боль в её глазах задевает меня. Не разочарование, не ожидание, не гнев. Я подвела не просто «Виндзор», маму или Нору. Я подвела Фиону. Мне всегда казалось, что Фиона в каком-то смысле верила в меня.

— Фиона, — говорю я, игнорируя любопытные взгляды мамы и Норы. — Мне правда жаль. В ночь выставки я пыталась помочь человеку, который, как я думала, был в опасности. Это не оправдание, но можешь спать спокойно — я наказана сполна.

Наконец она поднимает взгляд. — В этом и смысл увольнения.

— Да, и меня к тому же бросили, и Пенни со мной не разговаривает…

— Бросили? — эхом отзывается мама. — Я думала, вы с Джеймсом расстались еще в прошлом месяце?

Упс. С этим кошмарным разговором я разберусь позже.

Фиона снимает свои огромные очки и трет виски, зажмурившись. — Я не прошу от тебя многого, Вив. Я была не против перерыва, который тебе был нужен, даже если это было ложью. Я никогда не штрафовала тебя за опоздания или ранние уходы.

Мама хмыкает, и я стискиваю зубы, услышав этот звук.

— Я знаю, какой груз лежит на твоих плечах. Ты делаешь всё, что в твоих силах, и для меня, Вив, этого достаточно. Правда. И ты можешь сколько угодно шутить и говорить, что эта работа была пустой тратой времени, но я думаю, она тебе нравилась.

Я борюсь с непривычным уколом в груди. — Нравится… нравилась.

— Часть взросления — это понимание того, что у наших поступков есть последствия.

Тут мама не выдерживает: — Боюсь, Вив никогда не поймет этой концепции.

Это душераздирающее сочетание — я изливаю душу Фионе только для того, чтобы мать высмеяла меня, зная при этом, что она права: я просто продолжаю всё портить и ничему не учусь. И всё же, я годами пыталась искупить последствия одного поступка — или, скорее, бездействия — которое перевернуло всю мою жизнь и заставило мать смотреть на меня так, как она смотрит сейчас. Может, Рид был прав. Может, мое желание спасти Харкер коренилось в мысли, что это как-то искупит то, что я не спасла отца. В этой нелепой погоне я потеряла почти всё, что было мне дорого.

И я сыта по горло. Я устала. Мне надоело ходить вокруг да около. Я поворачиваюсь к маме и спрашиваю в лоб: — Что я такого сделала, что ты меня так чертовски ненавидишь?

У Норы буквально отвисает челюсть. Глаза Фионы впиваются в меня. Лицо матери искажается — лишь на долю секунды в нем мелькает боль — прежде чем она берет себя в руки, встает с дивана и говорит с пугающим спокойствием: — Вы двое, оставьте нас на минуту.

Нора и Фиона выходят из кабинета Фионы как провинившиеся школьницы.

В их отсутствие кажется, что комната разверзлась шире, чем сам Разлом. Мать будто находится в миллионах световых лет от меня, но я не делаю к ней ни шагу.

Долгие, мучительные мгновения мы просто стоим. Она в своих зимне-белых брюках и кашемировом кардигане. Её аккуратные ногти с кремовым лаком. Её идеально ровное каре и кожа, обласканная дерматологами.

И я — в мини-юбке и без пальто. С фингалом. С душой нараспашку.

— Как ты могла подумать, что я тебя ненавижу?

Я молчу, хотя мои руки начинают дрожать. Этот разговор пугает меня сильнее, чем любой девиант, с которым я сражалась.

— Если я строга к тебе, то только потому, что люблю тебя. Если я подталкивала тебя к Джеймсу, то потому, что он может о тебе позаботиться. Я не вижу, чтобы ты могла удержаться на стабильной работе, Вив, а ты? — Она указывает на тот самый кабинет, в котором мы стоим, будто я не знаю, зачем пришла забирать вещи.

— Он передал мне твои слова, — выдавливаю я. — Что он достоин лучшего.

Она поджимает губы. По её оценивающему взгляду я вижу, что она решает, признаваться в этом или нет. Моя мать может быть какой угодно, но она не лгунья. — Джеймс просил у меня совета, когда ваши отношения дали трещину. Он сказал, что мог бы выбрать любую женщину в этом городе, и я с ним согласилась.

Жестокий, болезненный смех вырывается из меня. — Очень мило, мам.

— Но… — продолжает она. — Но я напомнила ему, что ты яростнее, умнее и защищаешь тех, кого любишь, преданнее, чем любая дебютантка в Астере. И он оставался с тобой, пока ты не разбила ему сердце.

— О, прошу тебя.

— Ты не веришь, что он любил тебя, или не веришь, что я заступалась за тебя перед ним?

— Ни в то, ни в другое, если честно.

Её брови сдвигаются. — Всё, что я делала в жизни, Вив, я делала ради того, чтобы у тебя и твоей сестры было всё самое лучшее.