Он подошёл к окну и встал так, что свет падал на его лицо, подчёркивая резкие черты.

— Я не знаю, что писать, — признался он. — Если напишу правду — что вы заботитесь о подкидыше, которого он считает недостойным внимания, — это может навлечь беду. Если солгу — он всё равно узнает. У него повсюду шпионы.

Айрин подошла ближе, останавливаясь рядом.

— А что он хочет услышать?

Лейф горько усмехнулся.

— Что вы несчастны. Что Север сломал вас. Что вы мечтаете вернуться в столицу и умоляете его о снисхождении.

— Тогда напишите это, — спокойно сказала она.

Он резко обернулся, уставившись на неё.

— Что?

— Напишите то, что он хочет услышать. Пусть думает, что его план удался. Пусть считает, что я сломлена, а вы — мой тюремщик. — Она смотрела ему прямо в глаза, и в её голосе была сталь. — Чем меньше он знает правду, тем больше у нас свободы.

Лейф долго смотрел на неё, и в его серых глазах было что-то, чему Айрин не могла дать названия — смесь удивления, уважения и ещё чего-то, более глубокого.

— Вы и правда удивительная женщина, — повторил он слова, сказанные накануне.

— Вы уже говорили.

— Потому что это правда.

Они стояли совсем близко, и Айрин чувствовала, как воздух между ними сгущается. Лейф смотрел на неё так, будто видел впервые — по-настоящему, без масок, без стен.

— Я напишу королю, — сказал он тихо. — Напишу, что вы холодны со мной, что плачете по ночам и что Север вам ненавистен. А вы... вы продолжите делать то, что делаете. Заботиться о Тарине. Наводить порядок в замке. И будете жить.

— А вы? — спросила она, не отводя взгляда.

— А я... постараюсь не мешать вам.

Он отвернулся и вышел из зала, оставив Айрин стоять с колотящимся сердцем. Она смотрела ему вслед и думала, что впервые за всё время их брака он не оттолкнул её. Не закрылся. Не ушёл в себя.

Это было мало. Но для неё — почти чудо.

– --

Дни потекли размеренно, как талая вода по склону.

Айрин вставала на рассвете, кормила Тарина, потом спускалась в кухню, где обсуждала с Ирмой хозяйственные дела. Она узнала, что в кладовых осталось не так много припасов, как хотелось бы: прошлая зима была суровой, а герцог не уделял хозяйству должного внимания. Айрин составила список необходимого и отправила Бритту в деревню с поручениями, стараясь не думать о том, что денег в замке тоже не густо.

Днём она гуляла по замку, изучая его бесконечные коридоры, залы и лестницы. Она нашла библиотеку с огромной коллекцией книг на северном языке, которых не могла прочитать, и старую оружейную, где на стенах висели мечи и щиты, покрытые пылью и паутиной. Замок был как спящий великан — огромный, мрачный, но не мёртвый. И Айрин постепенно начинала чувствовать его ритм.

Вечером, когда Тарин засыпал, она спускалась в кабинет к Лейфу. Это стало их ритуалом — сидеть вдвоём у камина, говорить о пустяках или молчать. Он рассказывал ей о Севере, о том, как выживают люди в этих суровых землях, о древних обычаях и поверьях. Айрин слушала, впитывая каждое слово, и с удивлением замечала, что он умеет быть интересным собеседником, когда хочет.

Однажды она спросила его о шраме на руке, который заметила ещё в первый день.

— Это с войны, — ответил он коротко. — Давно.

— Вы воевали?

— Все северяне воюют, леди Айрин. Это у нас в крови.

Он не стал рассказывать больше, и Айрин не настаивала. Она знала, что у каждого человека есть свои призраки, и его призраки были темнее, чем у большинства.

– --

На пятую ночь после того, как Тарину дали имя, произошло то, чего Айрин не ожидала.

Она спустилась в кухню поздно вечером, чтобы подогреть молоко для ночного кормления, и застала там Лейфа. Он стоял у плиты, помешивая что-то в котелке, и вид у него был до того сосредоточенный, что Айрин невольно улыбнулась.

— Что вы делаете? — спросила она.

Он вздрогнул и обернулся, как застигнутый врасплох мальчишка.

— Ничего. То есть... я подумал, что Тарину может понадобиться молоко ночью. И решил... — Он запнулся, покраснев. — Я не умею.

Айрин подошла ближе, заглядывая в котелок. Молоко уже почти убежало, и она поспешно сняла его с огня.

— Вы слишком сильно разогрели, — сказала она, стараясь скрыть улыбку. — Ничего страшного, я всё поправлю.

Он стоял рядом, беспомощный и смущённый, и Айрин почувствовала, как её сердце переполняет нежность. Этот человек, который мог одним взглядом заставить трепетать взрослых мужчин, не знал, как подогреть молоко для младенца.

— Хотите помочь? — спросила она.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Тогда держите вот это. — Она протянула ему ложку. — И помешивайте медленно, пока молоко не станет тёплым, но не горячим. Вот так.

Они стояли вдвоём у плиты, и Лейф старательно мешал молоко, а Айрин наблюдала за ним, чувствуя, как с каждым мгновением стена между ними становится всё тоньше.

— Вы ведь никогда не ухаживали за младенцами, — сказала она.

— Никогда, — признался он. — У меня не было братьев и сестёр. А когда родился... — Он осёкся.