Он лежал в своей колыбели, красный от натуги, и орал так, будто от этого зависела его жизнь. Айрин бросилась к нему, подхватила на руки, прижала к груди.

— Ну что ты, что ты, маленький, — зашептала она, укачивая его. — Я здесь. Я рядом. Чего ты раскричался с самого утра?

Тарин в ответ заорал ещё громче, и Айрин поняла: он просто проголодался. За те дни, что прошли с его болезни, аппетит у него разыгрался не на шутку, и теперь он требовал еду с настойчивостью, которой позавидовал бы иной придворный.

— Сейчас, сейчас, — пробормотала Айрин, укладывая его обратно. — Потерпи минуту.

Она накинула тёплый халат, который ей выдала Ирма, и выглянула за дверь. Бритта, как по волшебству, уже стояла в коридоре с кувшином тёплого молока.

— Я услышала его, миледи, — сказала она виновато. — Решила сразу принести.

— Ты моё спасение, — выдохнула Айрин, забирая кувшин. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Бритта просияла и шмыгнула носом, явно довольная похвалой.

Завтрак Тарина прошёл под аккомпанемент его недовольного кряхтения. Он сосал молоко с ложечки, плевался, мазал себе подбородок, но в конце концов насытился и затих, довольно почмокивая губами. Айрин вытерла его, перепеленала и уложила обратно, чувствуя, как постепенно просыпается сама.

— Доброе утро, миледи, — раздался голос за дверью. Это была Ирма.

Айрин повернулась и увидела экономку, стоящую на пороге с каким-то свёртком в руках.

— Доброе утро, госпожа Ирма, — ответила она. — Что-то случилось?

Ирма вошла и положила свёрток на стол.

— Вам пришло письмо из столицы, — сказала она ровно. — Гонец прибыл на рассвете. Сказал, что лично в руки.

Айрин почувствовала, как внутри всё холодеет. Она не ждала писем из столицы. Точнее, ждала — но боялась. После её отъезда прошло больше трёх недель, и она не знала, что случилось с отцом, матерью, братом. Король обещал помилование, но его обещания стоили меньше, чем снег на северном ветру.

— Благодарю, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Ирма кивнула и вышла, прикрыв дверь. Айрин осталась одна. Она смотрела на свёрток, не решаясь прикоснуться. Потом, собрав всю волю в кулак, сломала печать.

Письмо было от матери.

Айрин узнала её почерк — изящный, с сильным наклоном, с теми самыми завитушками на заглавных буквах, которые она так любила в детстве. Слёзы навернулись на глаза прежде, чем она прочитала хоть слово.

«Дорогая моя Айрин.

Пишу тебе в надежде, что это письмо найдёт тебя в добром здравии. Мы живы. Твой отец освобождён и находится дома, хотя здоровье его подорвано. Томас тоже с нами. Король сдержал слово, хотя, как ты понимаешь, мы не обольщаемся его милостью. Он держит нас под надзором, но, по крайней мере, мы вместе.

Сердце моё разрывается от мысли, что ты там, на Севере, одна, среди чужих людей. Я не знаю, как обращается с тобой герцог Стормград, и молюсь каждый день, чтобы он оказался добрее, чем о нём говорят. Ты всегда была сильной, моя девочка. Сильнее, чем я. И я верю, что ты выдержишь.

Если сможешь — напиши. Если нет — просто знай: мы любим тебя. И ждём.

Твоя мама».

Айрин перечитала письмо три раза, прежде чем позволила себе заплакать. Она плакала тихо, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Тарина. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, позволяя им смыть хотя бы малую часть того напряжения, что копилось в ней неделями.

Они живы. Отец свободен. Брат дома.

Это было больше, чем она смела надеяться. И одновременно — меньше, чем она хотела. Потому что теперь она знала: обратной дороги нет. Она останется здесь, на Севере, в этом каменном лабиринте, с человеком, которого постепенно переставала ненавидеть. И это пугало ее.

– --

Лейф появился ближе к полудню.

Айрин сидела в большом зале, перебирая старые вещи, которые Ирма разрешила ей осмотреть. Это были сундуки с одеждой, посудой, книгами — наследие прошлых поколений Стормградов, оставшееся лежать в пыли. Айрин искала тёплые вещи для Тарина и заодно пыталась понять, чем жил этот дом до того, как сюда пришла беда.

— Леди Айрин.

Она обернулась. Лейф стоял в дверях, высокий, тёмный, как сама северная ночь. Но в его лице не было враждебности — только спокойная, усталая сдержанность.

— Я слышал, вам пришло письмо, — сказал он. — Хорошие вести?

Айрин поднялась с колен, отряхивая пыль с юбки.

— От матери. Они живы. Отец освобождён.

Лейф кивнул.

— Я рад за вас.

Она внимательно посмотрела на него. Что-то в его голосе было не так — какая-то напряжённость, спрятанная за вежливыми словами.

— Что-то случилось? — спросила она.

Он помолчал, потом шагнул в зал.

— Гонец привёз не только ваше письмо, — сказал он. — Король требует... отчёта. О том, как я принял жену. И как она... справляется.

Айрин почувствовала, как внутри закипает гнев.

— Отчёта? Как будто я вещь, которую нужно осмотреть после доставки?

— Именно так он и думает, — ответил Лейф, и в его голосе было столько горечи, что Айрин невольно отступила. — Вы для него — вещь, которую он передал мне в пользование. А я — сторож, который должен отчитываться о сохранности.