И порочного...

Настя

Но уже в воскресенье, когда Сергей привез Киру, я снова его ждала. И снова с надеждой, что смогу вывести этого человека на что-то большее, чем абсолютное ничто. Слышала, как беснуется мое сердце в груди, как слетевший с катушек пульс стучит по вискам. Как стопорятся легкие, натужно качая кислород. Но продолжала шаг за шагом топиться в этом гнилом болоте.

Господи! Я сама себе казалась жалкой. Но, чтобы я ни делала, Панарин оставался скалой — невзомутимым, равнодушным и холодным камнем.

И это почему-то иррационально изнутри снова меня ломало!

— Спасибо за подарок, Настя. Очень круто получилось. Не ожидал, что ты так заморочишься.

Я тоже...

— Как отметили? — вопросительно приподняла я брови.

— Отлично..., — но я его ответа не разобрала. Залипла на чувственных губах. Потом мой взгляд как-то сам собой сполз на адамово яблоко, которое двигалось вверх-вниз по крепкой шее, словно бы гипнотизируя меня.

Облизнулась.

Стало вдруг так жарко.

— Много было гостей?

— Достаточно.

— М-м...

Наши взгляды с лязгом пересеклись, высекая искры. Но я тут же отвернулась. Мне почему-то было невыносимо смотреть на него. Глазам было больно! И мне казалось, что Сергей все это прекрасно понимал и смеялся надо мной. Как и всегда. И я за это ненавидела его еще сильнее.

— Настя.

— Что? — дернула я подбородком, но посмотреть на него вновь так и не смогла.

— Я в среду улетаю на неделю в Шанхай. Так что на следующие выходные забрать Киру не смогу.

— Ладно, — кивнула я и улыбнулась ему, игнорируя ноющую, тянущую пустоту в груди, которая тотчас врезалась в меня со всей дури.

Хотелось закричать на него. Громко! Просто, чтобы он перестал быть вот таким — безучастным!

— Ты не против, если я буду звонить, чтобы увидеться с мелкой?

— Нет, — прикрыла я веки и сосредоточилась на его голосе. Он был с едва заметной хрипотцой, такой бархатный и обволакивающий.

— Хорошо...

И все. Мне даже зацепиться было не за что. Никаких эмоций. Взгляд пустой и ровный. Между нами фиолетовый полный и безговорочный вакуум.

Он уехал.

А спустя неделю, как и обещал, позвонил. Ворковал чего-то через экран с дочкой, а та смеялась и гуляла, пытаясь понять, как так папа вдруг оказался в этой маленькой тонкой штуковине под названием «телефон».

— Тя-тя? — пыталась засунуть она трубку в рот. — Па-па-па!

Я же сидела рядом, улыбалась и зорко следила, чтобы дочка не наелась микробами. А потом поймала себя на том, что замерла, не дыша и слушая то, что тепло выговаривал дочери Панарин:

— Кто моя любимая девочка, м-м? Кто моя сладкая принцесса? Скучаешь по мне, малышка? Я тоже по тебе скучаю. Очень. Каждый день только о тебе думаю. Хочу скорей к тебе. Обнять. Поцеловать. Потискать. Солнышко ты мое ненаглядное...

Это было аномально. И отвратительно. Но уже ночью, лежа в постели, я прикрыла глаза и представила себе, как тот же голос, презираемый мной до икоты, гнусно и откровенно шепчет мне.

Совсем другие слова.

Пошлые. Наглые. Бессовестные.

А затем он прижимает меня к стене, не обращая внимания на мое сопротивление. Грубо задирает платье. Торопливо дергает нижнее белье вниз, так что оно трещит и рвется под его жадными пальцами. Как жестко прихватывает меня за шею, не давая возможности даже дернуться. А затем хрипло рычит мне на ухо:

— Сейчас я трахну тебя, Настя.

И я все-таки сделала это. Потому что сны уже не приносили облегчения. Наоборот, только еще сильнее поджаривали на адской сковородке, заставляя меня прогнуться под свои грешные желания. И да, я опустила руку вниз и поднырнула под резинку трусиков. Прикусила губу, понимая, насколько мокрая и взвинченная.

А затем заскользила круговыми движениями по клитору, едва ли не теряя сознание от остроты ощущений. И все только потому, что я зачем-то представляла себе, что это все с собой делаю не я.

А он.

Этот первый раз стал спусковым крючком. Я словно бы открыла ящик Пандоры. Да только легче мне не становилось. Отныне! Меня день за днем разматывало все сильнее. Все яростнее. И после каждого такого падения в бездну я лежала в темноте, свернувшись в позу эмбриона и скулила от стыда.

И отвращения к самой себе.

Я тонула.

И чем сильнее я пыталась выплыть из этих темных вод, тем глубже они меня затягивали на свое дно.

И не знаю, сколько бы я еще отрицала это явно запущенное состояние, если бы не Алиса, которая невольно, но открыла мне веки, ставя неутешительный, но честный диагноз.