Шрифт:
— Что понять не можешь?
— Вы мне там зачем?
— И я? — улыбнулась жена.
— Тебя бы я тоже где-нибудь запер.
— Ну-ну, — она усмехнулась, — вспомни-ка веточку.
— Фидан, это не шутки.
— Я и не шучу.
Дардиолай скрипнул зубами и перевёл взгляд на Афанасия. Тот продолжал жевать, глядя на Збела исподлобья. Глаз не отвёл. Дардиолай посмотрел на Миррину.
— Ну, допустим, моя жена обузой не будет.
— Допустит он! — возмущённо фыркнула Фидан.
На самом деле она вовсе не злилась. В глазах плясали весёлые огоньки. Но именно они более всего и беспокоили Дардиолая. Видел он уже такие у Котиса Хвата и многих других товарищей там, на поле недалеко от Поролисса. Именно у тех, кто не питал иллюзий и прекрасно понимал, что никакая засада теврисков не поможет им одолеть «красношеих» и всё дело затеяно с одной целью — если и дать римлянам победу, то такую, чтобы они ради неё крепко просрались кровавым поносом. А самим дружно под волкоглавыми драконами в чертоги Залмоксиса.
Не нравилось Збелу это веселье в глазах жены. Ох, не нравилось. Обречённостью от него веяло.
— А нас ты считаешь обузой, — вовсе не спросил, а утвердительно заявил Афанасий.
— Ты меч когда-нибудь в руках держал?
— Нет. Бог миловал.
Дардиолай вздохнул.
— То, что ты его умело держишь, тебе может и не помочь, — раздался голос из угла, который подпирал могучими плечами призрак.
Если, конечно, так можно сказать про существо бесплотное.
Дардиолай повернулся к слабо мерцающей фигуре Палемона. После веточки Фидан он дал себе зарок чудесам не удивляться, но всё же не каждый день говоришь с Афиной, а потом ещё и с Гераклом.
Очень ему было интересно, это вообще кто? Геркулес, бог легионов? Или Всадник Герос, именем которого он пытался положить эти самые легионы в землю? Он спросил и получил ответ:
— Я Палемон, сын Амфитриона, внук Алкея, правнук Персея. Мусорщик. Такие, как ты, всегда получали от меня по башке. Вы — мусор и не должны существовать среди людей.
— За чем же дело стало? — спокойно спросил Дардиолай.
— Момент неподходящий, — ответил Палемон и ткнул кулаком в стену. Рука погрузилась в неё по локоть, — приходится объединяться с одной тварью против другой.
— Мальчишку тоже запишешь в мусор, который нужно убрать?
— Дардиолай, — подал голос Афанасий, — мальчику предстоит выбор. И что он выберет, одному Господу известно.
— Никому не известно, — возразил Палемон.
— Я знаю, — твёрдо заявила Миррина, — Дарса не станет таким, как Ятрак.
Все друг на друга по очереди исподлобья посмотрели.
— Нашли время пререкаться, — услышал каждый голос Афины, — как дети малые.
Дардиолай огляделся по сторонам, хозяйки голоса не увидел и спросил:
— Не соблаговолишь ли появиться, госпожа Софроника?
Сама так представилась и это к лучшему. Проще. Иначе можно действительно тронуться умом. А Софроника и Палемон — просто новые знакомые. Не надо голову забивать. Это при том, что он ещё в сопливом детстве выяснил, что суровый муж, велевший ему называть себя отцом — на самом деле бессмертный бог Сабазий. Кернун Тригаран. Загрей. Дионис.
— Не соблаговолю, — заявила Афина.
— А что так?
Вместо Афины ответил Геракл:
— Утомилась. Не так-то просто несколько часов кряду перед вами даже видимостью тела светить.
Дардиолай подошёл ближе к призраку, смерил его взглядом.
— А что нужно, чтобы полегчало? Быка зарезать со всем уважением? Тебе-то, наверное, сразу двух?
— Это почему?
— Здоровый ты. Сиськи больше, чем у моей жены. Как такие наел? Или это всё так, пыль в глаза простакам?
В спину Дардиолаю прилетел сапог. Он даже не вздрогнул и не обернулся.
— Землю копал. Когда конюшни чистил, — спокойно ответил Палемон.
— Это ты врёшь. «Красношеие» копать любят, а на тебя похожих я не видел. От копания если мясо нарастёт, то в других местах.
— Парень, ты чего какой дерзкий?
— Злится, — с набитым ртом проговорил Афанасий, — привык один быть, а тут такая прекрасная компания нарисовалась.
Дардиолай злился не поэтому. Примерно с середины рассказа Софроники его посетило предчувствие, не желавшее уходить, что Геракл и Афина в этом противостоянии с Гекатой-Ключницей вовсе не союзники его отцу. Напрямую они об этом не сказали. А ещё через всю речь Ткачихи тянулась тонкая, едва зримая нить, будто мальчишка, коего он, Збел, должен был защищать, лучше бы Залдасу вообще не достался. Это чрезвычайно настораживало.