— Мир вам, о, аль-Аввиль, чья тень падает на наш порог в час, когда солнце становится милостивым! Да оросит Всемогущая твою дорогу благодатью, да будет твоё пришествие к нам добрым знаком, а твой уход — лёгкой печалью, что слаще меда! Взгляни! Наш очаг — твой очаг, а твоё усталое сердце пусть найдет покой в тени наших шатров!

Путник сошёл с верблюда, движения его были исполнены достоинства, но без надменности. Он слегка склонил голову.

— И вам мир, о достопочтенный Умейя, чьё имя несут ветры в города севера. Мир и благословение твоему дому. Я вкушаю твоё гостеприимство, как усталый странник в зной пьёт воду из чистого прохладного источника. Да умножатся твои стада и да крепнет твоя слава!

Умейя ас-Салаб, каид рода ас-Саиф, с достоинством поклонился.

— Водитель караванов во сне явил мне откровение о твоём прибытии, о, аль-Аввиль. Желаешь ли ты одарить нас радостью беседы за скромной трапезой?

— О, достопочтенный Умейя! — улыбнулся странник, — ведомо мне — то, что ты именуешь «скромной трапезой» — поистине посрамит застолья самых богатых и изнеженных из ар-руми. Разве не приказал ты зарезать лучшего барана из своих стад?

— Истинно так! — пригладил бороду каид.

— Однако, я со всем почтением скромного гостя прошу тебя немного отложить нашу беседу.

— Ты желаешь отдохнуть с дороги? — догадался каид.

— О да. Путь был долог, и я бы не хотел смущать мужей Бану ас-Саиф путанными мыслями усталого странника. Краткий отдых же придаст твёрдости моим речам.

— Желание гостя — закон!

Путника проводили в один из пустовавших шатров. Оказавшись в одиночестве, он скинул плащ и остался в красной тунике. На поясе его красовался римский воинский пояс-балтей. На ногах — калиги. Грудь пересекала перевязь с мечом. Он снял и её.

Римлянин уселся на циновку, скрестив ноги. Заходящее солнце бросило последний свой луч в щель от полога шатра. Странник устало прикрыл глаза.

— Благодарю тебя, Узза. Дальше я сыграю другой фигурой.

В руках римлянина появился небольшой кожаный мешочек, он развязал его и рассыпал перед собой горсть застывшего света.

Пять камней, огранённых рукой мастера.

Синий, как небо, сапфир, внутри которого таилась целая вселенная теней.

Тёмно-красный гранат — окаменевшая капля крови.

Зелёный изумруд — глаз львицы.

Медово-жёлтый топаз, кусочек застывшего южного солнца.

И последний — отливающий пурпуром редкий и таинственный аметист, цвет сумерек и власти.

Луций Ферон взял в руки пурпурный камень, взглянул сквозь него на свет. Улыбнулся.

«Мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто».

— Время пришло, — прошептал Первый, — твой выход.

* * *

— Что это?

— Се держи. Все, яко дею — тоби на добро.

Алатрион присмотрелся. Костяной диск с мелкими непонятными значками. Явно — амулет.

— Какой-то варварский.

— Юнакъ самъ творяше. А по томъ азъ мало подъшептахъ ту.

— Зачем он мне?

— Бо хотелъ єси стати невидимомь. Се и станеши. Не уззрять тебе, иже могоут.

Алатрион поморщился.

— И ты? — пробормотал скептически.

— Дурень ты еси! — Зарина откровенно потешалась.

Потом посерьёзнела.

— Добре. Ту бо есть глупота случися, но не до часу исправити. Инша справа не ждъала есть. Путь далёк.

— Куда же?

— А къде бы ты хотелъ? — прищурилась жрица.

Алатрион поджал губы.

Она усмехнулась.

— И как? Кружным путём поедем, об седло задницу мозолить? — спросил стрикс, — или опять за меня с Пелагием пободаешься?

— О тебе ли? Не имать онъ печали о тебе.

— Да? — пробормотал Алатрион, — а мне показалось, что всем вам от меня чего-то нужно.

Зарина смерила его высокомерным взглядом, но не ответила.

— Иди по мне.

Улицы вымерли. Разыгравшийся Борей пронизывал смертных до костей, заставляя случайных прохожих кутаться в толстые шерстяные гиматии,

Алатрион холода не чувствовал, ему было всё равно, но при взгляде на Зарину почему-то мурашки по спине бегали. Жрица шла впереди, одетая в черный, несшитый на боках пеплос, скреплённый на плечах двумя серебряными фибулами.

— Файномерис… — пробормотал Алатрион.

Ветер рвал тонкую, совсем не по погоде одежду и если бы не поясок, Зарина оказалась бы сейчас не просто «показывающей бёдра», как он сказал, нет, она шла бы практически голой. На глазах у всего города. Впрочем, любопытных зевак Алатрион не видел. Никто не попался навстречу, никто не выглядывал из дверей.