Какое это счастье — ощущать вокруг тела потоки прохладного ветерка! Прям вокруг всего тела, а не только в щелях для глаз, серьезно! Корн сунул мне флягу, и половину я выпил не отрываясь.

— Медленнее, — сказал Корн. — А то стошнит, и придётся тебя ещё и мыть.

— Сам помоюсь, — ответил я и с огромным удовольствием полез в реку.

У берега вода была чуть тёплая от дневного солнца, а дальше холодная, и я сел в неё по грудь и просидел так, старательно оттирая себя песком и умываясь, пока совсем не задубел. Нос, который я с самого утра мечтал почесать, я почесал наконец так, что чуть не содрал кожу. Мочалки никакой не было, так что спину я чесал о дно, где помельче, и так хорошо мне давно не было.

Уже собирался выходить, когда наклонился напиться и попробовал разглядеть себя в воде. Без толку. Темно, река быстрая, и из отражения выходило тёмное пятно с плечами.

Тогда я просто провёл по лицу ладонью. Волосы отросли и лезли на лоб, щетина из редкой стала просто неряшливой, и на ощупь всё это было хуже, чем я думал. Почему-то первым делом я подумал о том, как это лицо выглядит со стороны. Глазами девушки, если точнее.

А потом вспомнил про глефу. Тики-тик вылизал её после ракшаса так, что лезвие стало зеркалом, и если сесть правильно, у костра в неё вполне можно посмотреться.

Вот на этой мысли я себя и поймал.

Бесило это меня страшно. В самом себе бесило. У девушки на руке татуировка, за ней, может быть, уже идёт кто-то, а я стою по пояс в холодной реке и прикидываю, как получше разглядеть свою рожу. Связываться с ней было нельзя ни при каком раскладе, и я это знал лучше всех в нашей компании. И всё равно прикинул раньше, чем успел себе это запретить.

Я плеснул себе в лицо и пошёл одеваться.

Доспех Корн накрыл какой-то тканью и уже о чём-то общался с нашей новой знакомой, припахав её собирать хворост. Судя по редким словам, учил её правильно выбирать ветки для костра. Сайруса видно не было, но он наверняка где-то ходил и осматривал берег.

Когда я подошёл, Алексина глянула на меня разок и больше в мою сторону не смотрела. А в моей голове невольно промелькнула мысль, что, может, никто за ней и не пойдет, если всё правильно сделать.

Корн развёл небольшой костерок и сразу полез в кольцо. Дальше началось то, чего старик ждал, по-моему, уже очень давно. Он замешивал тесто в какой-то таре, щедро добавив туда соли, и сделал что-то вроде лепешек. Их он уложил на уже раскаленный камень, рядом с которым развел костер, и через пару минут запахло так, что у меня свело скулы. Потом в привычный котелок над костром пошло мясо, соль, крупа и снова соль, и помешивал, и комментировал он всё это с таким видом, будто варил минимум «Лёгкий круг».

Соль. Я уже и забыл, что еда бывает солёной. Первую лепёшку я съел почти не жуя, вторую медленнее, и на третьей заметил, что Алексина ничего не ест.

Сидела она всё так же на своём камне, руки держала в рукавах. Жук ушёл куда-то в темноту, и оттуда иногда доносился хруст.

— Он у тебя что ест? — спросил Корн, не отрываясь от котелка.

— Всё.

— Ага, говорила. А ты?

Она промолчала.

Корн снял с камня поджаристую лепёшку, перекинул с ладони на ладонь, чтобы не обжечься, и протянул через костёр.

— Держи. Лишнюю испёк, не выбрасывать же.

Лишнюю он, конечно, не испёк. Теста он замешивал явно на четверых, и не на один раз.

Она посмотрела на лепёшку, потом на Корна.

— Я сказала, что сама себя прокормлю.

— Вот завтра и начнёшь.

Секунды три она решала. Потом взяла. Ела медленно, отламывая по маленькому куску, стараясь держаться, чтобы руки не тряслись. Очень знакомо. Обычно я так ел, когда был голодный уже давно и не хотел, чтобы это видели.

Жук вернулся, когда котелок сняли с огня. Прошёл мимо неё, мимо меня и остановился в шаге от Корна. Поднял голову, повёл усами, и жвалы у него заходили с тем же мелким стрёкотом.

Корн отмахнулся от него ложкой, как от курицы.

— Кыш.

Алексина тихо цокнула языком, и жук попятился на своё место. Только голову так и держал повёрнутой к старику.

— Он так не делает, — сказала она.

— У меня травы, — сказал Корн. — Зверьё на них всегда косится.

— На травы он не реагирует. Проверено.

Я даже жевать перестал.

В складе жук стрекотал на меня, и Тики-тик сидел тогда у меня на плечах. Сейчас Тики-тик под плащом у старика, и жук стоит в шаге от старика. Между этими двумя вещами — десять минут за ивняком, после которых Корн вышел к костру с шарфом на шее, которого раньше на нём не было. Один монстр чувствует другого? Может ли он ей это сообщить? И, что интереснее, чего ради вообще лезет? Тики-тик всё еще босс B ранга, всё-таки. Хотя, может, все прирученные монстры двинутые.

— Значит, на мои травы реагирует, — не смутился Корн. — Они дорогие. Скажи своему, чтоб губу не раскатывал.

Губ у жука не было, но она всё равно чуть улыбнулась, первый раз за вечер. И сразу перестала.

— Парт… — начал Корн, повернувшись ко мне, и закашлялся. — Годрик. Миску свою давай.

Я подал. Легенда, которую старик строил с таким удовольствием, первой затрещала у него самого. Алексина на это даже головы не повернула. Сайрус, который как раз вернулся с берега, повернулся и посмотрел на Корна так, что тот кашлял потом ещё с полминуты, уже нарочно.