— В столице высплюсь.

Из-под плаща у Корна донеслось тихое «пу-ру-ру». Кто из нас прав, Тики-тик объяснять не стал, но старик ему покивал.

Услышав этот звук, я вспомнил ещё одно.

— Мастер Корн. Жук.

— Ну?

— В складе он стрекотал на меня. Сейчас на вас. Между этим вы вышли из-за ивняка в шарфе, которого на вас не было. А сегодня она вслух сказала, что зверя на травы проверяла. Наверно, к добыче пыталась приспособить.

Сайрус повернул голову. Корн молчал секунд пять, и это дольше, чем он молчит обычно.

— Значит, Тики-тик теперь на мне, — сказал он наконец. — Всегда, пока девица рядом.

— Почему?

— Потому что зверь, который косится на старика с травами, — это причуда. А зверь, который косится то на старика, то на парня в железе, — это вопрос, и задаст она его про себя, не вслух. Пусть у неё лучше будет причуда.

Он глянул на меня из-под бровей.

— И ходить тебе теперь самому.

— А как вы планируете пронести в город Тики-тика? На него ведь тоже арка среагирует.

— Ну, перед городом возьмешь его к себе, партнёр… А до тех пор сам.

Это, кстати, нагоняло тоску. Я-то думал, привыкну немного, и всё, посадим Тики-тика самостоятельно в доспех и пусть ходит своими ножками. Вот же блин…

Вернулась она через полчаса после того, как мы замолчали, с мокрыми волосами, скрученными в узел. Села у огня, укуталась в одеяло Корна и протянула руки к теплу, а жук улёгся у неё за спиной. Сайрус поднялся, взял глефу.

— Он предупредит, если монстры будут рядом, — сказала Алексина и показала на жука.

— Предупредит, — согласился Сайрус и всё равно пошел посмотреть окрестности.

Корн дал ей погреться. Разлил по кружкам кипяток с какой-то травой, одну сунул ей и, только когда она отпила, спросил, будто между делом:

— Знак у тебя на руке. Я его ещё днём приметил, в Карготе. Откуда он?

Она дёрнула рукав вниз, хотя он и так закрывал запястье.

— Не знаю.

— Давно?

— Сколько себя помню.

— Эх, всё молодежи неймется себя в молодости изуродовать, — завёл он свою ворчащую шарманку. — Ну нравятся вам архитекторы, зачем татуировку-то делать? Это ведь навсегда.

— Архитекторы? — на миг растерялась она.

— Ну да. Древние учения, единение путей, Ци и мана в одном теле. Это же надо такое придумать, чтобы и то и другое в одном теле. У нас в Эсхате даже памятник был этому делу, с двумя кольцами, представляешь? Сами ничего не добились, так и поколения на годы вперёд в заблуждение ввели.

Алексина не пошевелилась, только крепче сжала кружку. Эти два кольца и надпись под ними она видела столько же раз, сколько и я, — на загрузочном экране. Пошевелила губами, и я был уверен, что про себя произнесла она «Единение путей».

— Слыхала? — Корн прищурился. — Ну, признавайся, зачем эту гадость на руку набила?

Она поджала губы, не зная, что отвечать, но старику её ответ был совсем не нужен.

А мне было видно, как она этот ответ выбирает. Можно было сказать, что не набивала, и дальше объяснять, откуда тогда. Она предпочла, чтобы её держали за дуру, которая начиталась книжек. Я бы сделал так же и, вообще-то, сидел у этого костра под чужим именем по этой же причине.

— В мою молодость в каждом новом наборе академии находились умники, кто думал, что им это под силу, — продолжил ворчать Корн. — И знак этот сами себе малевали, мол, за общее дело. Начитанные, вежливые, и каждый год кто-нибудь из них помирал, пробуя.

— И что с ними стало?

— А ничего. Перемёрли или поумнели. — Он пошевелил ветку в огне. — Так что если ты с такими водилась, девочка, больше не водись. А знак этот, будь моя воля, я бы свёл. Если без умысла сделала, так тем более. Надо тебе, чтобы смеялся кто-нибудь?

Она долго молчала, глядя в огонь.

— А если бы кто-то и правда пошёл этим путём?

— Остановился бы, — сказал Корн сразу, будто ответ у него давно лежал наготове. — Даже если первые шаги пройдёт, дальше всё равно могила. Архитекторы не справились, а они, между прочим, то делали, что нынешним поколениям и не снилось. Куда уж нам.

Он подбросил в огонь ветку.

— А если уж и пытаться, то сначала годами сидеть и разбираться, что такое Ци и что такое мана. Как они друг друга держат, как отталкивают, где рвётся. А не лезть, как лось через подлесок, напролом, потому что где-то услышал, что можно. Лосей в этом деле хоронят первыми.

На меня Корн даже не взглянул. Лось, который однажды полез напролом, сидел у того же костра и держал суровое лицо, как и положено Годрику.

А старик сделал это совсем не так, как сделал бы я. Я бы ей объяснял: вот памятник, вот учение, вот почему туда лезть не надо. Объяснение можно проверить, и с ним можно поспорить. Он вместо этого высмеял, пожалел и напугал, и всё за пару минут. Спорить тут было не с чем, потому что ей ничего и не доказывали, он скорее ворчал на непутёвую молодежь. Теперь, если ей когда-нибудь придёт в голову нащупать ману, она сначала вспомнит его слова.