А про такой знак, что люди себе наносили, кстати, я не слышал ни от Эльмы, ни от Ашера. А Ашер такую компанию не пропустил бы. А потом я хлопнул себя по лбу. Ну конечно, не говорили. Корн это только что сочинил. И так убедительно, что я, блин, поверил.

Алексина бросила на меня взгляд, но Корн объяснил мой жест.

— Не обращай внимания. Они на скалах так говорят, что спать хотят.

Алексина допила кружку и поставила её у камня.

— Спасибо, — сказала она Корну.

И ушла со своим жуком на десяток метров.

Корн проводил её взглядом, потом посмотрел на меня поверх огня и еле заметно приподнял бровь. Я кивнул. Годрик кивал всегда, так что со стороны это ничего не значило.

На склоне над бродом темнел Сайрус. Спит он теперь по пять-шесть часов, и этой ночью он из них не проспит ни одного. Ну, разве что под утро меня разбудит.

Где-то на другом конце этой дуги сейчас видели, что она жива и где она. А где она, там теперь и мы. Но не думаю, что это может быть что-то вроде камеры. Скорее всего, какие-то координаты и состояние тела, не больше. А иначе вся конспирация была бы бессмысленна, ведь Корн всё время в Эсхате был рядом, а с Сайрусом я ходил в разлом и тренировался. Так что проще было считать, что эта штука за тело не выходит.

Утром меня засовывали обратно. Тики-тик по привычке потянулся ко мне с шеи Корна, и старик придержал его ладонью, не дав залезть внутрь.

— Сегодня сам.

Объяснять он ничего не стал, потому что всё объяснил вчера. Створка сошлась, щёлкнуло в трёх местах, и мир снова сузился до двух щелей.

За ночь доспех подсел. Мана из чёрного металла понемногу расползалась и уходила в воздух, как и в прошлый раз, и по ощущениям там было около половины моего резерва.

— Чую, — сказал Сайрус.

Я начал лить. Количество маны заметно просело, прежде чем Сайрус сказал:

— Пропал.

Вот это, как выяснилось за три дня, и была единственная дыра за сутки. Утром, пока я наливаю железо, я для любого воина Ци, который умеет ощущать её, как Сайрус, — обычный парень со слабым ядром, стоящий посреди тракта. Ядро у меня было ого-го, но круг и так его скрывал, поэтому ощущалось слабым.

Дальше расход шёл копеечный, крошками, только на то, чтобы держать ману в пластинах ровно. А натекало в круг из мира больше, чем утекало, так что к вечеру маны у меня было сильно больше, чем после утренней «зарядки».

— Перед воротами встанем, и зальёшь, — сказал Корн, когда я ему об этом сказал. — Пустым под арку не пойдёшь.

Он это, конечно, посчитал раньше меня. Просто не стал говорить, пока я сам не дошёл.

Первые полчаса каждого утра я шёл так, будто меня вели под руки двое пьяных.

Корн шёл рядом и иногда тихо ронял под руку: «не топочи», «ровнее иди», «руками себе помогай». Говорил каждый раз примерно тогда, когда я начинал собой гордиться.

К вечеру второго дня замечания стали редкими, а к третьему старик перестал смотреть мне под ноги, и это была лучшая похвала, на которую он способен.

Ци в теле я держал постоянно, как привык ещё в каменоломне, и без неё в этом железе я бы к полудню лёг. Жарко там было так, что к вечеру я считал шаги до привала. Зато в полном металле Ци можно было гонять сколько угодно: пока мана в пластинах, в доспехе её не видит никто, даже Сайрус. Я даже плёнку попробовал сплести, запнулся и чуть не упал. Но Сайрус ничего не сказал.

Мелочь с дороги уходила, но монстров было много, и периодически встречались особи посмелее, которые хотели попробовать нас на зуб. С-ранговые, в основном, но одиночные, поэтому Сайрус справлялся без проблем. Корн запеленал два зерна и был рад деньгам на дороге.

Со второго дня зарядил мелкий затяжной дождь.

Сначала я ему сильно обрадовался. От духоты в железе темнело в глазах, а тут по нагруднику застучало, потянуло холодом, и первые полчаса я шёл и блаженствовал.

Потом вода нашла все щели, какие в этой конструкции есть. К вечеру хлюпало везде: в ногах, под задницей и в тех местах, где я до этого и полостей-то не подозревал. Тракт раскис, каждый шаг приходилось вымерять, а вытряхнуть из себя воду я не мог никак, потому что вытряхивать меня надо было вдвоём и на привале.

Корн шёл довольный. Дождь, по его словам, прибирает следы лучше любого Сайруса.

Вечерами, когда меня вынимали, старик усаживал меня у костра и гонял по мане.

Веточку я поднимал ещё в поле разломов. Новым было то, что она перестала падать. Я подхватывал её у самой земли, вёл до колена и держал, считая про себя, и к третьему вечеру бросал сам только тогда, когда сам решал прекратить.

А потом я сложил одно с другим. Целыми днями я вожу маной железо. Корн между делом водит ножи, склянки и зёрна, и водит четырьмя потоками сразу, не отрываясь от разговора. Да, ему помогает заклинание, но простые вещи достигались практикой, и я наконец-то это ощущал.