Дверь снова скрипнула и чей-то низкий голос протянул:

— А-а-ы-ы-ы!

Горбун обернулся. В комнату вошёл рослый детина в драной рабской тунике. Он довольно лыбился, мычал и таращился на горбуна.

— Пшёл прочь, ублюдок! — рявкнул горбун.

В его голосе даже и тени страха не было, только раздражение. А лицо детины исказилось злобной гримасой, он оскалился. И тут Бергей увидел в его руках фурку. Рога её тускло блестели. Медью окованы?

Фурка — это не только инструмент легионера для переноски поклажи, но и двузубые вилы в широком смысле. В том числе так назывались горные ущелья, например, Кавдинские вилы, где некогда римляне были разбиты самнитами.

Горбун встал навстречу детине, не демонстрируя страха перед ним, и громким и уверенным голосом, в коем не было ни капли тревоги, принялся гнать того прочь. Детина попятился, мыча и скалясь, и вдруг сделал резкое движение. Горбун охнул. Детина налёг на вилы и впечатал горбуна спиной в стену. Как кабана на вертел насадил. Тот захрипел, обмяк. Раб выдернул из его живота вилы, ударил снова. И ещё. После чего плюнул и, продолжая мычать, вышел прочь. На Бергея он даже не взглянул.

Горбун скорчился на полу, прижав руки к животу. Бергей рванулся. Безрезультатно.

В комнату заскочил ещё один человек. Тощий, будто скелет, и лысый. Лицо острое, крысиное. Он несколько раз шумно втянул воздух носом, будто зверь, осмотрелся по сторонам. Увидел Бергея. Зашипел и пригнулся, будто к броску изготовился. В его руке блестел длинный нож. Тощий стал осторожно приближаться к привязанному юноше, вытянув вперёд руку с ножом.

— Развяжи меня! — прошипел Бергей по-гетски, потом повторил на латыни.

Тощий не ответил, сделал ещё шажок. Теперь лезвие ножа плясало в его дрожащей руке прямо у глаз юноши. Тот стиснул зубы.

Тощий сдёрнул с Бергея одеяло.

— Ыыы!

— Развяжи! — прохрипел Бергей.

Он дёрнулся. Тощий взвизгнул, не глядя, размашисто полоснул клинком ему по груди, отпрыгнул, попятился, нож выронил, а одеяло нет. И выскочил за дверь.

За ней послышались громкие и звонкие удары. Кто-то колотил палкой в нечто большое и металлическое, возможно, кухонный котёл.

Бергей зашипел от боли. Извернулся, глядя на рану. Покосился на нож, валявшийся на полу. Горбун затих, не двигался. Он был мёртв.

Где-то вдали снова раздались крики, и визг, звон не унимался.

Бергей забился, начал рваться, мышцы вздулись канатами. Он всё ещё не понимал, где находится. Последнее, что помнил, да и то смутно — испуганные глаза Фламмы. После этого лишь густой багровый туман и тени, какофония голосов и пёстрая мешанина непонятных образов, от которых кровь в жилах леденела.

Боль подействовала будто чан холодной воды, разогнала туман в голове. Ну, в какой-то мере. Он соображал гораздо яснее, чем до того, как началась эта загадочная суета.

Похоже, что находится он в школе Креонта и что-то тут случилось. Рабы взбунтовались? Перерезали хозяев, перепились все и сошли с ума? А его, верно, наказали. Конечно, было за что. Он хищно оскалился, вспоминая битьё тиронов Креонта, брызжущего слюной от злобы доктора. И палки, крепкие, тяжёлые, что выколачивали дерьмо уже из него самого, как выражался Скариф.

О, битья там было много. За упрямство, непокорство. А он раз за разом приходил в себя и плевал на них всех, шипел и смеялся, глядя в их распахнутые от ужаса глаза. Они не понимали, почему оказались не в состоянии забить его до смерти.

Грудь ещё саднила, но неглубокая рана прямо на глазах затягивалась. Он снова начал рваться, испытывая на прочность ремни. Снаружи грянул хохот. Бергей зарычал от натуги. Ремни врезались в кожу, руки побелели. Он изверг из себя семиэтажную брань на латыни. Исключительно удобный язык для чёрных поганых слов, чтоб вы все передохли красношеие твари! Creon, calvum caput tuum futui!

— Ну, сссукааа!

В голове нарисовалось насмешливое лицо Скарифа:

— Faciem durum cacantis habes.

— Perite! — прорычал Бергей, — futue te ipsum, mentulam caco!

И тут один из ремней лопнул.

Бергей выдохнул. Правая рука освободилась. Он обессиленно уронил голову на кровать, треснулся затылком, застонал. Несколько мгновений лежал неподвижно. Звон откуда-то снаружи никуда не делся. По котлу лупили уже две палки. Чьи-то голоса подвывали, взвизгивали в такт.

С мудрёными узлами ещё пришлось какое-то время повозиться, поработать пальцами и зубами, но по большому счёту дальнейшее освобождение не составило труда.