Преследователи снова разделились.

Двое полезли следом между рядами, ещё двое побежали вдоль рынка, намереваясь перехватить меня у выхода. Пришлось ускориться. Я задел плечом связку глиняных горшков, успел подхватить её прежде, чем она рухнула, и сунул обратно в руки изумлённому торговцу.

— Осторожнее! — крикнул он вслед.

Дельный совет. Жаль, воспользоваться им сейчас не получалось.

Оказавшись в очередном переулке, я снова побежал. Здесь меня никто не видел, кроме прачки, развешивавшей бельё в окне первого этажа. Она проводила меня удивлённым взглядом и высунулась наружу, чтобы посмотреть, от кого именно удирает приличный господин.

Ответ появился через несколько секунд. Позади раздались торопливые шаги, тяжёлое дыхание и грохот упавших горшков.

Переулок закончился ещё одним двором. Я проскочил его насквозь и вышел на длинную пустынную улицу, решительно не понимая, где оказался.

С одной стороны тянулись деревянные заборы и склады, с другой стояли редкие дома. Прохожих почти не было. Ни толпы, в которой можно затеряться, ни лавок, куда удалось бы зайти, ни извозчиков.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я прошёл несколько шагов, восстанавливая дыхание и поправляя одежду. До ближайшего поворота было далеко. Бежать на глазах у всех не позволяло достоинство, а скрываться здесь было негде.

Из арки донёсся топот. Кто-то свистнул. Кажется, господа окончательно отбросили приличия.

Рука машинально легла на рукоять терцероля. Пришлось себя одёрнуть. Стрелять было нельзя, а разговаривать — не хотелось. Особенно после позорной погони.

Да и что-то мне подсказывало, что встреча на пустыре грозит окончиться не только лишь разговорами. А мне в тюрьму нельзя. Ни в околоток, ни тем более на каторгу. Я оглядел пустую улицу, прикидывая, успею ли добраться до перекрёстка, и уже собирался плюнуть на достоинство, когда из-за угла вынырнула чёрная карета с наглухо задёрнутыми занавесками.

Экипаж катил быстро. Я отступил к обочине, пропуская его, однако кучер натянул вожжи. Карета остановилась возле меня так резко, что лошади недовольно вскинули головы.

Кучер повернулся на козлах и я, в который уже раз за сегодня, приглушённо выругался.

Правда, на этот раз, скорее радостно.

Я узнал кучера. Именно он ночью вёз нас с Ольгой из «Белого волка».

Мужчина посмотрел сначала на меня, затем на показавшихся из арки преследователей. Те уже не шли, а почти бежали.

— Полезайте, ваше благородие.

Я не стал спрашивать, откуда он взялся и куда направляется, а просто вскочил на подножку, распахнул дверцу и втиснулся внутрь.

Кучер хлестнул лошадей, и карета рванула с места, да так, что меня бросило на сиденье. За окном раздались возмущённые крики. Кто-то попытался догнать экипаж, но быстро отстал.

Я перевёл дух и с облегчением рассмеялся.

— Ольга, кажется, вас послало само провидение… Ой…

На скамье напротив сидела не Ольга.

Из полумрака на меня смотрел сухой старец в чёрной рясе. Руки он сложил на набалдашнике простой деревянной трости, седая борода лежала на груди.

Старец внимательно осмотрел меня, слегка наклонил голову и проговорил:

— Здравствуй, сын мой. Меня зовут отец Филарет. Мы с братьями хотели бы поговорить с тобой.

Я прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

Опять церковники… Может, стоило остаться на улице?

В конце концов, дуэль — не так уж и страшно…

Немного придя в себя, я выпрямился на сиденьи и посмотрел на отца Филарета.

— Выглядит так, будто вы за мной следите.

Старец пожал плечами.

— А ты, сын мой, будто бы тому не рад?

Я покосился на задёрнутую шторку, за которой остались Вишневский, братец покойного Завадского и ещё двое господ. Карета уже свернула с пустынной улицы, и теперь за окном теснились обычные петербургские дома.

— Именно сейчас — пожалуй, что и рад. Но если взять в общем…

— Христос терпел — и нам велел. Так что и тебе придётся, сын мой.

Я хмыкнул. Ответов от него, разумеется, можно было не ждать. Вопросов тоже. А говорить всё, что я думаю о людях, превративших слежку в проявление заботы, было себе дороже. Иногда лучше промолчать.

Карета долго кружила по улицам. Судя по тому, как менялся стук колёс, мы успели побывать и на брусчатке, и на деревянных мостовых, и в грязи. Занавески были задёрнуты, а пытаться запоминать повороты не имело смысла — я слишком давно не был в городе, да и пока жил в нём, не сказать, что знал Петербург досконально. Так что если отец Филарет намерен был меня запутать, это ему удалось.