Эльма с Сайрусом пришли, когда мы уже доедали.

— Здравствуй, Рэй.

— Годрик, — сказал Корн, не поднимая головы от миски.

— Годрик, — повторила Эльма. Уголки губ у неё дрогнули. — Тебе идёт. Как рука? Покажи.

Я показал левую, но она хмыкнула и попросила другую. Я только тут вспомнил, что на её глазах мне эту руку почти отрубил Ледяной Царь.

Потом они сели к нам за стол, Эльма спрашивала, как у нас всё прошло, Корн отвечал, иногда все смеялись. Сайрус тоже смеялся, глазами. Потом старик начал демонстрировать свой самогонный аппарат, и тут же, за возвращение, начал всех спаивать.

Спал я в ту ночь на кровати. Настоящей деревянной кровати, с матрасом и подушкой, после помывки, в чистой одежде. В отдельной комнате на втором этаже, где все было сухим, а дождь тихо стучал по крыше.

Лежал, смотрел в потолок и думал, что сейчас не усну, потому что слишком мягко. Не думал, что так бывает. Привык спать на чём угодно, и матрас своей удобностью сбивал с толку. Потом поставил одну ногу на пол, и понял, что дело может и не в матрасе. А еще под одним одеялом почему-то было холоднее, чем в овраге под двумя.

Уснул я раньше, чем додумал эту мысль.

Корн ушёл с рассветом. Меня будить не стал, Сайруса тоже, только вдова сказала, что старик выпил горячего отвара и ушёл «по делам».

Я провалялся в кровати почти до полудня. Потом спустился, съел то, что мне поставили, и понял, что делать мне нечего.

Совсем. Разломы и дорога остались за стеной, железо в «дальней комнате», которая оказалась чем-то вроде кладовки, с Тики-тиком внутри, которому, по словам Корна, тоже надо отдохнуть. От нас. Он это ему прямо вчера за столом напурукал. Поэтому доспех был накрыт тканью, и кладовку Корн запер на навесной замок.

Так что в доспехе выходить варианта не было, а без доспеха тоже лучше было не мелькать: беженцев из Эсхата тут полгорода, и кто-нибудь из них меня обязательно вспомнит, как вспомнила вдова.

Я покрутил веточку. Два оборота. Покрутил ещё. Два оборота.

Эльма с Сайрусом сидели наверху, и оттуда почти ничего не было слышно.

Корн вернулся после полудня. Злой, мокрый и с порога вытащил из кольца пачку бумаги.

— Держи, — сказал он и бросил пачку на стол передо мной. — Читать умеешь, вот и читай. Биржевые листы за последнюю декаду. Все зёрна, что выставлены, и почём. Тут цена покупки, берут они на двадцать процентов дешевле.

— Где вы их взяли?

— В моём возрасте, партнёр, у человека должны оставаться знакомые, которые ему должны, — сказал Корн. — Иначе зачем было столько жить.

Он сел напротив и прикрыл глаза. Я разложил листы.

Листы были исписаны мелко и плотно, столбиками: название твари, ранг, цена. Только имя и число.

Лист начинался с D-ранга, с него я и начал, и через минуту перестал понимать, что читаю.

Больше двух золотых за D-шку не стояло нигде. Корн у брода отдал за волчье три. Мусорные, которые и раньше брали только на настой, шли по золотому, по полтора. Я пересчитал колонку, решил, что ошибся, и пересчитал снова.

— Два-три золотых — это же пол, — сказал я. — Вы же говорили, что ниже маги не опустят, им на настой надо.

— Опустили, — сказал Корн. — Полгорода беженцев, и все тащат на биржу то, что унесли. Зёрна дешевеют, хлеб дорожает. Как с Эсхата народ пришёл, так и держится.

C-ранг держался лучше. Почти всё стояло около двадцати, по нижнему краю, и только некоторые строчки доходили до семидесяти. Взрыв Ци я нашёл сразу, потому что знал, где искать: самый дорогой слой C-ранга, за него всегда просили под две сотни. Здесь он стоял за сто пятьдесят.

А ниже, среди семидесятых, стоял земляной тритон.

Я посидел над этими двумя строчками.

— Взрыв Ци сто пятьдесят, — сказал я. — Тритон семьдесят.

— И?

— В библиотеке я мог взять Взрыв. Тут продать, купить тритона и остаться с восемьюдесятью золотыми.

— Мог, — согласился Корн. — А чего не взял?

— Ну, так было надежнее.

— Ну вот тебе и ответ.

Так, ладно. Не о том думаю. Список на С-ранге и закончился.

— А B-ранг? — спросил я.

— А таких в листах не бывает, — сказал Корн. — Только на аукционе. И продавать там же, и покупать там же. Раз в неделю.

— Раз в неделю?

— Ты не ослышался. Можно ещё скупщику сдать, по четыреста за штуку. — Корн открыл один глаз. — Если хочешь, чтобы я тебя из дома выгнал.

Четыреста. На аукционе самые дешёвые B-шки уходили далеко за пять сотен, а хорошие и за пару тысяч. А тут четыреста.

— Металл, — вспомнил я. — Вы же к артефакторам ходили?

Корн поморщился так, будто металл был лично виноват.

— Ходил. Мягкий, говорят. Хороший, редкий, но мягкий. Пробовали расплавить, не идёт, жара в разы больше надо. Двести, может, триста за всё, что у меня с собой.