Я промолчал. Годрик про травы не знает ничего, и я был этому рад.

— Он в волне пришёл, — сказала она вдруг. — В ту ночь. Я в шатре была, у купцов. Как всё началось, они на лошадей и бросили всех, кому не хватило. Мне даже шанса не дали. Сначала думала что всё, конец, но сначала твари просто неслись, и максимум могли затоптать. А этот застрял. Повезло.

Она помолчала.

— Было страшно. Особенно под конец, когда остались твари, что не спешили убегать. Крики повсюду, в панцирь жука всё время кто-то бьется, кто-то рычит.

Удивительно было то, насколько спокойно это говорила. Про жука между делом, и действительно выцепила из волны, как я и думал.

— Почему он? — спросил я.

Шаги рядом снова сбились. Кажется, не только меня вопросами тут с толку сбивают.

— Ты умеешь спрашивать? — Судя по звуку, она развернулась ко мне, — Потому что защитит.

Да и повезло ей, выходит, только в одном: такой нашёлся в волне и застрял. Но это бы ей не помогло, если бы она не знала, что это такое, и не успела сориентироваться в темноте, рядом с волной, где тварей было сколько угодно. А она взяла того, кто лучше всех подходил под ситуацию. И я уверен, не жука, так что-то другое бы взяла, что тоже спасет.

Шагов через двадцать она спросила:

— А отец у тебя какой?

Этого вопроса я ждал с самого Каргота и отрепетировал ответ давно. Жаль, что только один. Про Хальда я знал только то, что рассказал Корн, то есть почти ничего. Маг, кузнец, отшельник, скверный характер.

— Неразговорчивый, — сказал я.

— Это я уже поняла. — В голосе у неё было что-то похожее на улыбку. — В него пошёл.

Я кивнул.

— А мой болтал за троих, — сказала она. — И никогда не слушал. Мне этот «Мастер Корн» временами его напоминает.

Больше мы в тот день не разговаривали. Вечером встали у старого кострища, с каменными лавками, которые стояли тут, судя по виду, очень давно. Меня вынули, и первое, что я сделал, — почесал нос. Второе — тоже почесал нос.

Корн разводил огонь и по-хозяйски командовал Лекс: мука, вода, соль. Лепёшки он до этого никому не доверял, а тут стоял над ней и смотрел, как она мнёт тесто.

— Тоньше, — говорил он. — Ещё тоньше. Камень толстое не пропечёт.

Лекс мяла тесто ладонями, молча и сосредоточенно, как вдруг подняла глаза на Корна, точнее, на его шею.

— А шарф у вас из чего? Очень необычно ткань выглядит. Можно потрогать?

Я как раз пил из фляги и чуть не поперхнулся.

— Руки в тесте, — сказал Корн, не моргнув. — Потом.

— Хорошо, — согласилась Лекс и вернулась к тесту.

Потом, насколько я знал Корна, не наступит никогда. Чёрт, неужели наша легенда трещит по швам?

Лепёшки у неё вышли не хуже тех, что делал старик.

— Руки правильные, — сказал Корн.

— А где его лучше продать? — спросила Лекс и тронула куртку там, где за пазухой лежало зерно.

— Если от жука не откажешься, то у стен, скупщикам, — сказал Корн. — Такие наверняка будут, но обдерут вдвое.

— Лучше вдвое, чем никак.

Корн нахмурился и пожевал губами, но так ничего и не сказал. Обещать он не любил, особенно то, чего сам ещё не решил.

Когда стемнело, Сайрус, как обычно, взял глефу и поднялся.

— Сиди, — сказал Корн. — Жук постережёт. Одного он вчера уже подержал.

Сайрус остановился и долго смотрел на жука. А у того, как всегда, башка была повёрнута к Корну. Лекс цокнула, и жук перебрался подальше от костра, туда, откуда было видно и дорогу, и поле.

— Ложись, дурень, — сказал Корн. — Или мне тебе сонного в кашу подсыпать? Я могу.

Сайрус перевёл взгляд на него, потом на меня.

— Разбудишь, — сказал он мне.

Вопросом это не было. Лёг он там же, где стоял, положив глефу рядом, и уснул раньше, чем я успел кивнуть.

Корн посмотрел на него, потом на жука, потом на Лекс и чуть сильнее обычного запахнул плащ, под которым лежал Тики-тик.

— Слыхал? — одними губами сказал он мне.

Я кивнул.

Лекс перебралась к жуку, подальше от спящего Сайруса, и смотрела на север. Отсюда пурпура было почти не видно.

Старик тем временем вручил мне веточку и снова заставлял крутить. Хотя бы пять оборотов. Хоть я и мог подхватить её одним потоком маны, второй вечно сбивал ветку, и больше двух оборотов пока не выходило.

Корн говорил «ещё» таким тоном, будто я вообще ничего не добился.

На двухсотый, наверно, раз я так измученно на него посмотрел, что он сжалился и достал обрезок чёрного металла.

Вот с ним тренироваться мне нравилось гораздо больше.

С тем, что до столицы в бою я бесполезнее обычного, я на самом деле смирился. Но так будет не всегда. Тики-тик когда-нибудь переедет в этот доспех, а потом и в большой, а я снова буду сражаться на своих двоих. А раз сейчас я могу только тренироваться, значит, буду тренироваться.