Писарь посмотрел на камень, моргнул и записал.

— Маг, — сказал он. — Два круга.

И замолчал. Я стоял по ту сторону арки и ждал.

— Два круга, а по объёму третий, — сказал писарь и повернулся в будке. — Старшой! Глянь.

Главный охранник подошёл не торопясь. Глянул на камень, потом на меня.

— Это как?

— Школа такая, — сказал Корн раньше, чем я успел испугаться как следует. — Хальдова. Слыхал про Хальда? Маг и кузнец, с северо-западного побережья, со скал. Он своих по-старому ставит, в один заход, плотно. На круге теряешь, на объёме берёшь. Академия за такое по рукам бьёт, потому как опасно, а он на академию всю жизнь плевал. Это его сын.

— И доспех его?

— Его. Он сам, говорю, кузнец.

Старшой ещё раз посмотрел на меня, на доспех, на камень. Хальда он, судя по лицу, не знал. Зато, судя по тому же лицу, знал, что маги все чокнутые, а кто на скалах живёт, тот чокнутый вдвойне.

— Проходите, — сказал он.

Писарь макнул перо и дописал строку, и мы прошли.

Уже за воротами, в толчее, я сообразил, что если бы главный охранник решил перестраховаться и позвать серого, вся конспирация закончилась бы здесь и сейчас. Удивительно, что эта арка и два слоя B-ранга увидела, и объем маны. Об этом Корн не говорил. Сам не знал, судя по тому, что никому до нас это не говорили.

Внутри город оказался ещё больше, чем снаружи. Улицы широкие, мощёные, дома в три-четыре этажа, и жили здесь везде, от подворотен до крылец. Люди сидели почти везде, где могли, варили что-то на жаровнях прямо на мостовой, ругались, торговались, спали. Из разговоров вокруг я за полчаса узнал, что жить здесь совсем не просто.

Корн шёл через всё это, не сбавляя шага. Где его не пропускали, он поднимал голос, а где и голос не помогал, просто шёл дальше, и за ним шли мы. Чем дальше в глубины города, тем меньше было людей. Когда я спросил, почему так, Корн ответил, что такое непотребство, как костры на мостовой, никто в глубине города терпеть не будет. А там, у ворот, всё принадлежит городу, и поэтому позволяют. Понимают ситуацию.

Дом оказался двухэтажным, на самой окраине. Небольшой, из серого камня, с крепкой дубовой дверью, рядом с еще парой десятков таких же. Стена была совсем рядом, и нависала над этим всем. Корн говорил, что если еще десяток улиц вверх пройти, там будет обрыв и море. Самое, мол, красивое место, и стоит туда сходить, как время будет.

Корн подошел и постучал.

Дверь открыла немолодая грузная женщина в переднике. Посмотрела на Корна, на Сайруса, на меня и вытерла руки о передник.

— Вернулись, — сказала она абсолютно спокойно.

— Ну да, — согласился Корн. — Это Годрик, родня моя. Сын Хальда. Ему бы в дальнюю комнату, раздеться. Он у нас стеснительный.

Женщина посторонилась.

В дальней комнате Сайрус открыл створку, и меня вынули. Быстро и почти не больно, привык, наверно. Тики-тик перебрался на шею к Корну, и старик запахнул плащ. Я сел на пол, прислонился к стене и минуту просто дышал. Потом поднял глаза.

Женщина стояла в дверях. С тазом воды и полотенцем, и смотрела она на меня так, как смотрят на знакомое лицо, которое не ожидали увидеть.

— Батюшки, — сказала она. — Да это ж тот парень, что у вас в Эсхате работал.

— Годрик, — сказал Корн. — Сын Хальда. На кой-кого похож, да. Бывает.

Женщина посмотрела на Корна, потом снова на меня. Её я не помнил. А она меня, выходит, помнила.

— Мне-то что, мастер, — сказала она наконец и поставила таз на пол. — Годрик так Годрик. Ужинать будете? Я не знала, что вы придёте, так что только каша.

— Каша — это прекрасно, — сказал Корн с чувством. — Чужую кашу я сто лет не ел. С солью?

— С солью.

— Тогда вдвойне прекрасно.

Она ушла. Корн посмотрел ей вслед и повернулся ко мне.

— Деваться ей некуда, — сказал он негромко. — И язык у неё за зубами. Так что не переживай.

Сайруса в комнате уже не было.

Я нашёл его, когда вышел в гостиную. Он стоял по центру, а на шее у него висела Эльма, обнимала и что-то тихо говорила. Он что-то ответил, она засмеялась, отцепилась, стукнула его кулаком по груди и снова обняла.

Корн взял меня за локоть и увёл на кухню.

Там очень приятно пахло такими приятными и такими простыми запахами кухни. Каша, хлеб, какие-то травы, всё это витало в воздухе. Женщина, которая, как выяснилось, была вдовой булочника из Эсхата, гремела котелком у печи. Корн сел за стол, вытянул свои длиннющие ноги и сидел так, пока ему не поставили миску.

Ели мы вдвоём, молча. После тракта, разломов и всего, что было до них, каша за столом, на табуретке, под крышей, которую не надо ставить самому, казалась мне чем-то невозможным. Очень удобным, приятным, и как будто бы незаслуженным, но я эти мысли отбросил.