Рано или поздно я перестану быть статистом в драках, и смогу сам защитить Корна и Тики-тика. А может, и не только их.

С самого утра снова зарядил дождь. По шлему он стучал так, будто кто-то пересчитывал пластины, вода быстро нашла в них все щели, а почесать нос по-прежнему было нельзя. Телегу, по чьей колее мы шли со вчерашнего дня, мы догнали к полудню.

Она стояла поперёк дороги, передним колесом в канаве. Мешки на ней были целы, только один распороли, и из него в грязь высыпался овёс. Упряжь была порвана, а от оглоблей в кусты уходила широкая полоса примятой травы, у самой дороги бурая.

Коня при телеге не было. Хозяина тоже.

Сайрус обошёл её кругом, присел у полосы, потрогал траву и вытер пальцы о штанину.

— Вчера, — сказал он.

Жук у Лекс за спиной смотрел в кусты и сухо стрекотал, пока она не цокнула.

— Один, с гружёной телегой, по этому тракту, — сказал Корн. — На что рассчитывал?

— На то же, на что и все, — сказала Лекс.

На этом разговор про телегу кончился. Корн пожевал ус, посмотрел на мешки, и мешки остались лежать. Дальше мы шли быстрее, и Сайрус держался ближе обычного.

Каждый день Лекс утром отдавала одеяло Корну, и если раньше я думал, что это чтобы идти не мешало, то теперь понял еще одно преимущество — так оно оставалось сухим. Утреннюю росу Корн убирал какой-то магией, бурча под нос, что он один за всех работает.

Навес соорудили, какой смогли, и ютились под ним все вместе. Корн, видимо опасаясь случайных прикосновений к своему необычному шарфу, лёг от Лекс как можно дальше, а она сторонилась Сайруса, и как-то вышло, что я лежал между ними. Жук устроился снаружи, у её ног, и дождь стекал с его панциря в траву.

Лекс спала ко мне спиной, под навесом было тесно, и там, где она касалась меня спиной, даже сквозь два слоя ткани было тепло. Вымотался я в железе так, что должен был уснуть сразу, а вместо этого долго лежал и слушал, как по навесу стучит дождь.

За ночь ни один монстр не пришёл, от чего я честно отвык за эти недели.

А на следующий день, к полудню, тракт как-то незаметно ожил. Дождь к тому времени сменился моросью, которая для меня ничего не меняла. Так же мокро, дорога такая же грязная.

Сперва показались телеги, потом и люди, что шли между ними пешком: с узлами, с тачками, один вёл корову на верёвке. Беженцы. Кто-то с запада, кто-то с востока, а кто-то и с Эсхата. Корн кого-то узнал, пообщался и выяснил, что после эвакуации порталом многие не захотели оставаться в переполненной столице, хотели уйти в другие места, но нашествие тварей всё равно погнало их обратно.

Лошади замечали жука раньше людей. Первая же, у перегруженной телеги, захрапела и дёрнулась вперёд, возчик чуть не грохнулся назад и повис на вожжах. Женщина с той же телеги смотрела на жука, а когда младший из детей потянул к нему руку, молча взяла сына за шиворот и посадила обратно на мешки. Лекс это видела. Цокнула, и жук перешёл на другую обочину, за её спину, подальше от лошади.

Корн поздоровался с недовольным возчиком первым, и так приветливо, что через пару минут тот уже жаловался ему на тяжёлую жизнь: продал всё своё имущество в пять раз дешевле, чем покупал, и очень надеется, что не зря. Ну и амбары выскреб все. Спрашивал он и про меня, Корн отбрехивался заготовленной байкой, а я молчал. И вообще, жук, по-моему, вызывал у людей гораздо больше вопросов, чем Годрик.

Корн слушал всех и со всеми соглашался. Новости он собирал все, какие получалось: «Пусть половина брехнёй окажется, но общую картину понять можно».

Вокруг Лекс тем временем образовалась пустота. Стоило кому-то заметить жука, и шагов на двадцать от неё расходились в обе стороны и люди, и лошади, и эта дыра в толпе ползла по тракту вместе с ней. С телег на Лекс смотрели так, будто она вела за собой волну, а кто-то даже требовал посадить тварь на верёвку. Она делала вид, что ничего не замечает, и шла, глядя под ноги.

Ночевали у самой дороги. Людей не то чтобы было прям много, но для меня всё равно непривычно: куда ни посмотришь, человек есть. Так что вынимали меня теперь затемно, в овраге подальше от чужих глаз, а засовывали обратно до рассвета, пока лагерь спал.

Навес поставили снова. Сайрус, едва стемнело, взял глефу и ушёл куда-то в темноту, ничего не сказав, и под навесом остались мы с Лекс и старик. Лекс теперь могла бы лечь где угодно. Легла там же, рядом со мной.

Дождь к ночи зарядил по полной, и через час Лекс шевельнулась в темноте.

— Давай одеяла одно на другое, — сказала она. — Теплее будет.

Я кивнул, потом сообразил, что в темноте кивать бессмысленно, и молча подвинул своё одеяло.

Под двумя и правда стало теплее. Корн сбоку похрапывал, дождь молотил по навесу, а Лекс лежала так близко, что под одеялами было не разобрать, где чьё тепло.