Шрифт:
Нос с горбинкой. Тёмный. Коротко стриженный. Тридцать пять лет, семь лет назад было двадцать восемь. Мужчина в серой рубашке на фотографии из «Ласточки» был тёмный, коротко стриженный, с носом с горбинкой.
Это не доказательство. В Нижнем таких сорок тысяч.
Но «старая подруга». «Должница». «Пенсионный фонд». Клиентка, которая платит за его средние фильмы втрое больше, чем они стоят, и платит каждый раз, когда ему надо.
Алина училась в Политехе на экономическом. Денис Ламов, по словам Алины, учился с ней в институте. Алина торговалась со мной за каждую розу и не торговалась с Ламовым ни на рубль.
Зоя Петровна смотрела на меня через стол.
— Ну? — сказала она.
— Видеограф, — сказала я. — Алинин. За триста пятьдесят тысяч. Тот, которого она мне сама привела. Тёмный, с горбинкой. Вовка говорит, у него есть клиентка, которая ему платит, сколько он скажет. Старая подруга. Должница.
Зоя Петровна медленно сняла очки.
— Ох ты ж, — сказала она. — Так она его что, на свадьбу к себе позвала? Этого? Того самого?
— Если это он.
— Если это он, то она его не звала. Он сам пришёл. За деньгами. — Зоя Петровна покачала головой. — Это как с поставщиком, который тебе однажды гнилое мясо подсунул, а ты на этом мясе банкет провела и все отравились. Ты его потом всю жизнь кормишь, чтобы он не рассказал, где ты мясо брала.
Я сидела и смотрела на смету. Триста пятьдесят тысяч. Гвоздь из доски.
Мне надо было увидеть его лицо. Не на сайте, где у него не было ни одной своей фотографии, только логотип с кинокамерой. Живьём. Рядом. Чтобы сравнить с кадром из «Ласточки».
— Зоя Петровна, — сказала я. — Мы делаем в субботу общую встречу подрядчиков в «Откосе»? Как обычно, за неделю до свадьбы?
— Хотели в понедельник, шестнадцатого.
— Давайте в субботу. Четырнадцатого. В «Откосе», в Белом зале, в одиннадцать. Все подрядчики, со схемами, с таймингом. Флористы, музыканты, ведущий, фотограф, кондитер, Лариса. И видеограф. Обязательно видеограф. Напишите ему, что без него не начнём.
— А невеста?
— Невеста там не нужна. Подрядчики сами. Это рабочая встреча.
Зоя Петровна кивнула и начала писать в своём блокноте. Потом подняла голову.
— А Макс? — спросила она. — Ему скажешь?
Я подумала о Максе. О том, как он сидел на террасе в Городце, наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени. О том, как он сказал: «Я устал». О том, как на рассвете он сказал в потолок: «Ты правда ничего не помнишь?» Сказал и больше не спросил, потому что он спрашивает один раз.
— Нет, — сказала я. — Ему я ничего говорить не буду. Я ему всё сказала. Он мне не поверил.
— Гордая, — сказала Зоя Петровна.
— Да.
— Это плохо.
— Я знаю.
Она хмыкнула и снова уткнулась в блокнот.
Я подумала, что могла бы сделать тест ДНК. Это было просто, я видела рекламу в интернете, клиники, которые делают это за пять дней, анонимно, по палочке из щеки. Мишина палочка у меня есть. Нужна Максова. Я могла бы её добыть. Чашку, из которой он пил на какой-нибудь встрече, вилку, окурок. Я могла бы сдать тест, получить бумажку с цифрами и положить её Максу на стол. Вот, смотри. Девяносто девять и девять. Твой.
Я об этом думала всю ночь в Городце, пока лежала и смотрела в розовый квадрат на потолке. И решила, что не буду.
Не потому, что это трудно. А потому, что это значило бы просить. Доказывать человеку, который шесть лет считал моего сына чужим, что он его. Бегать за ним с бумажкой, как его отец бегал за его матерью, держась за подол пальто. Он меня спросил один раз, тогда, на кухне, под котятами. Я соврала, это правда. Но и он мне не дал второго шанса. Он ушёл. Он заблокировал меня. Он ответил на моё письмо «не пиши больше». Он шесть лет жил, считая, что я родила от кого-то в гостинице, и ни разу, ни одного раза не позвонил и не спросил: Кать, а это правда?
Если он захочет знать, пусть сам узнаёт. Я просить не буду.
Я знала, что это глупо. Что это гордыня. Мама называла это «достоинством», когда сама так делала, двадцать лет не прося у отца ни алиментов, ни помощи, ни звонка дочери на день рождения. «Мы не побираемся, Катя», говорила она. «Мы сами». И мы были сами, и жили на её зарплату медсестры, и я носила вещи из секонда, а отец присылал мне платья из Москвы, которые она молча вешала в шкаф и не давала мне надевать, пока я не выросла и не начала надевать их сама, назло. Голубое на выпускной в девятом классе было одно из них.
Я была дочерью своей матери. Я не умела просить. Я умела только делать сама.
Вечером Алина прислала правки по меню. Убрать тартар из судака, потому что у Максова дяди Толи аллергия на речную рыбу, о которой она только что узнала. Добавить карпаччо из говядины. Поменять морс брусничный на клюквенный. И в конце, отдельной строкой: «Кать, а встречу подрядчиков в субботу ты зачем назначила? Мне Лариса сказала. Я думала, в понедельник. Мне приходить?»
Лариса. Конечно. Лариса знала всё, что происходило в «Откосе», и рассказывала всем, кто спрашивал.