Так, дальше. Верхнее кольцо надо замыкать сразу, как встанет, иначе мана утечёт. Значит, точка возврата у меня ровно одна и лежит она перед шестой точкой: пока кольцо не сомкнуто, я могу всё бросить и свести в один толстый круг. После — уже нет.

Корну я об этом сказал, и он неожиданно не стал спорить.

— Правильно, — сказал он. — Только имей в виду: чем ближе к концу, тем больше будет хотеться замкнуть. Оно всегда так. Ты будешь думать, что решаешь головой, а решать будет усталость.

— И что делать?

— Условие себе поставь заранее. Не «когда устану», а какое-нибудь такое, чтобы его нельзя было подвинуть.

Я подумал и поставил. Если к рассвету я не пройду шестую точку на верхнем кольце, сворачиваю всё в один круг.

Решиться было сложно, и я, словно оттягивая момент, находил себе всё новые дела. Слил Ци ещё раз, хотя до порога было далеко. Корн что-то алхимичил, и я хотел подойти узнать что, но не стал, потому что чувствовал, что нырну в алхимию, лишь бы не думать о прорыве. Гребаный мандраж.

Вернулся Сайрус.

Я по третьему кругу перебирал записи, сверялся с формулами, прислушивался к себе, раз за разом находя точки тишины. Достал семигранку, пустой кристалл и сердце разлома. Магические штуки всё-таки, вдруг чем-то помогут.

Три заготовки, и ни одной рабочей. Корн говорил, что с кристаллом безопаснее на порядок. Это уже второй круг подряд, который я поставлю пустым. Без такого удобного и крутого заклинания, что при моём объеме маны обидно вдвойне.

А ведь мне предлагали два, без очереди и без денег. Об этом я думать не стал.

Семигранка и кристалл ощущались как дурость. А вот сердце разлома отчётливо резонировало.

— Можно я возьму его с собой на прорыв? Спрашиваю, потому что это общая добыча.

В ответ была тишина. Корн, наверно, подбирал слова, чтобы объяснить, что нельзя тащить на прорыв столько чужой маны. Так что я рассказал всё вслух, как мог. Что мана в нём не колеблется. Что если к ней потянуться, она отвечает и идёт в унисон, а моя нестабильна, и унисон рассыпается через пару секунд. И что я как минимум смогу по нему сверяться, ровно у меня идёт или нет.

— Забирай, — сказал Корн. — Только потом расскажи, что было. Подробно. Мне это интереснее, чем тебе.

Сайрус ничего не сказал. Он просто смотрел, и смотрел довольно долго. Что только не пронеслось в моей голове — и слова о том, что мы добудем еще, если вдруг что случится, и что я готов долю оплатить из своей добычи. Я подготовил ответ под любой его аргумент, а он…

— Не против, — сказал Сайрус.

Я сел на импровизированное гнездо из кучи металла, к которому снова подошёл Тики-тик. Понимал, что сутки так сидеть будет тяжело, но лечь на всё это дело удобно не получалось: даже так металл неприятно холодил и кололся, как бы я его ни раскладывал.

— Держи. — Корн протянул мне склянку.

Я пригляделся. Чего? Зачем?

— Мастер Корн, это, наверно, лишнее. Круг у меня сильно меньше полугода как стоит.

— Пей, я тебе говорю. «Лёгкий круг» он не просто так называется, что бы ты там ни думал.

Я взял склянку и только тут сложил. Вот что он весь вечер готовил, пока я делал вид, что перечитываю записи. Да уж, без моего коронного вспенивания и выхлопа пара выглядело это довольно обыденно.

Хех. Он прорывался на четвёртый круг на моём флаконе. Теперь у меня в руке зелье, свареное его руками. По моему рецепту, доработанному, судя по «хорошему» качеству в описании.

— Спасибо, — сказал я.

— Пей давай.

Сердце я положил себе на колени и выпил зелье. На вкус оно очень напоминало просто солёную воду, как будто рассол выпил. Пылесос Тики-тика включился, и я мягко отпустил Ци.

Попытался начать прорыв и понял, что вообще не знаю, как разрушить контур первого круга.

— Мастер Корн… А как вообще начать?

— Тьфу ты, бестолочь, — раздалось в ответ.

А потом старик начал говорить мне, что делать, шаг за шагом, и его голос всё глубже погружал меня в медитацию.

Первым ощущением, когда я вынырнул из этой глубокой медитации, был холод. Всё мое тело замерзло и затекло до такой степени, что я его вообще не чувствовал. Через закрытые веки пробивался свет, а в уши упорно лезли звуки ветра и пения далёких птиц.

Я попробовал открыть глаза и не смог. Как будто моё тело забыло как делать такие вещи, я даже на секунд на десять подумал, что приехали, и я что-то сделал не так и нахожусь в странной коме. Мысли текли на удивление спокойно, и к облегчению веки открылись, и я увидел серое небо. Рассвело, но за тучами солнца не было видно.