Логика была отличная. Ощущения были поганые.

А потом Тики-тик, глаза которого горели очень ярко, выстрелил.

Он как раз выпрямился, отойдя от меня на пару шагов, развернул купол — и в здоровенный булыжник шагах в пятидесяти ушла молния.

Звук был короткий и очень плотный, как будто над ухом лопнула бочка. Камень раскололо, полетела крошка, по земле пробежал белый огонёк, но очень быстро погас. Резко запахло грозой.

Корн заорал что-то нечленораздельное и сел там, где стоял. Сайрус развернулся к нам с глефой раньше, чем крошка долетела до земли.

А я сидел у мешка, с нулевой Ци и нулевой маной, и первое, что подумал, было не «мамочки», а «так вот оно как выглядит».

Потому что про эту молнию я знал. Не раз даже брал её в разные билды. Хоть в исполнении босса и видел впервые, в игре он её никогда не применял. И это выглядело сейчас невероятно мощно. Хех, кажется в кузне я даже об этом подумал, а вдруг после починки он начнёт молнией пользоваться?

Тики-тик издал звук. Тихий и довольно длинный, словно оправдывался.

Старик поднялся, отряхнулся.

— Он был слишком полный, — сказал он наконец. — Здесь очень высокий фон из-за порталов. Да и Ци он сколько впитал…

Да уж, если посчитать, то за одиннадцать часов примерно два резерва, да и до этого еще под пару тысяч из куч металла.

— Спасибо, — сказал я. Вышло почти чисто.

— Тик.

Я даже задумался о том, чтобы специально заряжать Тики-тика. Такая молния очень здорово может поджарить огромное количество разных тварей, кроме разве что иммунных к стихийному урону. Только вот он ни разу никого не атаковал. Получится ли его уговорить?..

Но провести разведку я на эту тему не успел, потому что Корн уже достал чернила, перо и бумагу. И начал допрос.

— С самого начала и подробно, — сказал он, придавливая угол камушком. — Мне не результат нужен.

Сайрус сел чуть в стороне. Неужели послушать интересно? Обычно он находил себе дела, а тут даже свой любимый точильный камень доставать не стал. Но на меня не смотрел.

Я начал с того, что не получилось.

Первые часа полтора я честно делал так, как планировал. Настраивался на сердце, ловил унисон, вёл первую точку — и точка не вставала. Мана уходила из-под пальцев, форма плыла, я ставил заново и снова плыл. Два раза снимал сделанное и начинал с нуля. Вот эти полтора часа были самые мерзкие в моей жизни, потому что старый контур я уже разрушил и чувствовал подкатывающее отчаяние.

— А эликсир? — спросил Корн.

— Эликсир работал. В том и дело. Мана была мягкая, я её мял, как тесто. Только всё равно внимания не хватало удерживать старую точку, пока делал новую.

— Ну да, — сказал старик. — А как иначе. Я тебе говорил, это не просто.

А потом, я повинуясь наитию, потянул ману из сердца разлома. И из-за того, что моей маны в тот момент не существовало вообще, только облако вокруг, она ощущалась настолько послушной и податливой, настолько стабильной, что я не удержался и начал вить круг из неё. Чем дальше я рассказывал, тем более острым становился взгляд Корна.

— Оно ко мне тянулось ещё в разломе, — начал оправдываться я. — Я думал, резонанс, и всё. А там взял и потянул в ответ.

— И пустил в контур, — сказал Корн ровным голосом. — Чужую ману. В свой контур. Во время перехода.

— Пустил.

Он молчал долго. Я успел посмотреть на трещины, на Сайруса, на собственные руки, которые лежали на коленях и не собирались ничего делать.

— Дальше, — сказал Корн.

— Дальше стало хорошо. Слишком хорошо.

Тут было тяжело со словами, потому что я сам понял только сейчас, вслух.

— Она встала и осталась стоять. Понимаете? Я её поставил, отвлёкся, вернулся — а она стоит. Я её стиснул, она держит. Она сама себе каркас.

— Понимаю, — сказал Корн. Как-то нехорошо сказал.

А вот дальше было самое сложное. И сложно было именно из-за легкости.

Материала стало заметно больше, чем в расчётах. И я, сидя внутри собственного перехода, с отсутствующим старым контуром, на полном серьёзе начал прикидывать, не растянуть ли верхнее кольцо. Тысяча четыреста — это же смешно. Я ведь могу поставить и третий круг на две тысячи сто. Или увеличить каждый круг вдвое. Маны из сердца я забирал совсем немного, по желанию смешивал её со своей, и вспомнил, что Эльма достроила на этом шестой круг, пять внутренних и еще оставалось столько, что ей становилось плохо. Это ведь в районе десяти тысяч маны, мне хватит с огромным запасом.

Я себя даже не одёрнул. Взял и на ходу начал считать шаг витка под новый диаметр.

И остановился на третьем числе, потому что считал я в уме, ночью, в поле, без листов, опираясь только на собственное чувство эйфории. И ведь если ошибусь даже на полшага, то только всё себе испорчу. Самым сложным было задавить всю эту жадность и идти по нормальному плану.

— Я оставил как было, — сказал я. — Семьсот и тысяча четыреста. Как на бумаге. Жадничать не стал.

Корн опрокинул чернила, пока макал перо, и ругаясь, поднял обратно.