Шрифт:
— Это он, — сказала Наталья.
— Краб?
— Нет. Его след. Он оставил в главном приказе свой голос.
Из артефакта раздался шёпот:
— Не открывать.
Я почувствовал, как по спине проходит холод.
— Вот теперь я действительно раздражён.
Голос повторил:
— Не открывать.
— Слушай внимательно, — сказал я, обращаясь к узлу. — Дети уже выбрали. Ты проиграл.
— Они не выбирают. Они подчиняются.
— Это ты так думаешь.
— Человек всегда выбирает страх.
— Иногда, — ответил я. — А иногда выбирает человека, который пришёл с мечом и чаем.
Нить ударила в меня. На этот раз я не стал её рвать. Подставил ладонь, позволил ей пройти через защиту и увидел чужую команду изнутри. Она была простой: запереть, удержать, не дать уйти. Внутри команды не было ни души, ни памяти. Только направление, усиленное повторением.
Я потянулся не к узлу, а к словам.
— Ты не хозяин, — произнёс я.
— Я — приказ.
— Приказ без того, кто его выполняет, — просто шум.
Наталья поняла первой. Она добавила к моей нити свой чёрный дым, а Надежда накрыла сеть эмоциональным полем. В каждом детском сознании одновременно возникло одно ощущение: приказ больше не принадлежит им.
Главная нить лопнула.
Без взрыва. Без крика. Просто погасла.
Все двадцать два светящихся соединения исчезли, и в подвале стало темно. Где-то наверху один ребёнок засмеялся — коротко, нервно, почти недоверчиво.
— Получилось? — спросил я.
Наталья прислушалась.
— Они свободны. Метки остались, но больше не связаны между собой.
— Снимаем по очереди.
— Да.
Мы работали ещё около часа. Наталья очищала детей от приказов, Надежда удерживала их от паники, Ксения следила за задержанными, а я вместе с Сергеевичем переносил из подвала артефакты и документы. В трёх ящиках нашли списки ещё четырёх приютов и адреса двух складов. Я убрал всё в отдельную сумку.
— Это только один узел, — сказал Сергеевич, просмотрев бумаги.
— Знаю.
— Дальше будет сложнее.
— Знаю.
— Ты всё время отвечаешь «знаю».
— Потому что если начну отвечать честно, — вздохнул я, — придётся лечить меня раньше детей.
К рассвету все дети находились снаружи. Двадцать два маленьких человека сидели под защитным куполом возле машин. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то впервые за много лет просто смотрел на открытые ворота.
Надежда сидела среди них. Одному мальчику она дала воду, девочке поправила одеяло, а третьему просто позволила держать себя за руку. Ей не нужно было говорить о тепле. Она сама стала для этих детей первым доказательством, что взрослый может касаться не для того, чтобы поставить метку.
— Они не верят, что свободны, — сказала она, когда я подошёл.
— Поверят.
— Не все сразу.
— Значит, подождём.
— Ты хороший человек, Андрей.
— Осторожнее, — усмехнулся я. — Репутация испортится.
Она улыбнулась.
— Не испортится.
Ксения вывела мальчика из здания последним. Он держал её за два пальца и всё время оглядывался на дом. На нём была большая куртка, явно чужая, а на запястье оставалась тёмная полоса от старой метки.
Наталья подошла к нему и присела рядом.
— Как тебя здесь называли?
— Мишей.
— А раньше?
Мальчик нахмурился. Взгляд его ушёл куда-то внутрь.
— Не знаю.
— Вспомнишь позже.
— Меня заберут обратно?
— Нет, — ответил я. — Тебя ждёт мама.
Он посмотрел на меня, будто не понял слово.
— Мама?
— Женщина, которая родила тебя и всё это время пыталась найти.
— Она помнит меня?
— Каждый день.
Мальчик отвернулся. Несколько секунд он молчал, а потом спросил:
— А если я не помню её?
Наталья взяла его за руку.
— Тогда она расскажет, — сказала она. — Ты узнаешь её не потому, что обязан помнить, а потому что захочешь.
Он посмотрел на Наталью и кивнул.
Львович приехал, когда солнце уже поднялось над крышами. Его люди вошли в приют официально, опечатали комнаты и начали оформлять документы. Воспитательницу арестовали. Охранников тоже. Второго воспитателя пришлось отправить к лекарю: после снятия метки он несколько минут не мог вспомнить собственное имя.