Шрифт:
Детей временно разместили в безопасном доме под охраной. Досье и списки передали Львовичу. Адреса остальных приютов он убрал во внутренний карман и пообещал начать проверки немедленно.
— Ты понимаешь, сколько работы ты мне оставил? — спросил он.
— Двадцать два ребёнка, четыре задержанных, один приют и четыре новых адреса, — перечислил я. — По моим меркам это компактная операция.
— По моим — катастрофа.
— Значит, мы хорошо сработались.
Он посмотрел на меня, но спорить не стал.
Мать Миши приехала утром. Она была невысокой, худощавой женщиной с усталым лицом и руками, на которых работа оставила глубокие трещины. Увидев её, я сразу понял: это Марфа. Не по фотографии — по тому, как мальчик, ещё минуту назад державшийся за Наталью, вдруг замер.
Женщина остановилась у ворот. Она не побежала. Наверное, боялась, что если сделает резкое движение, ребёнок исчезнет снова.
— Ваш сын внутри, — сказал я. — Он жив. Мы сняли с него метки.
Марфа прижала ладонь ко рту.
— Он помнит меня?
— Не имя, — ответил я. — Но это можно исправить.
— А если он испугается?
— Тогда вы будете рядом, пока не перестанет.
Она кивнула и вошла.
Миша стоял возле Натальи. Когда Марфа появилась в дверях, он не сказал «мама». Только посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько осторожности, будто перед ним стоял незнакомый человек, которому почему-то хотелось верить.
Марфа опустилась на колени.
— Мишенька, — прошептала она.
Мальчик вздрогнул.
— Так меня называли?
— Да, — Марфа сглотнула. — Когда ты был маленьким, ты не любил, чтобы тебя звали Мишей. Говорил, что это имя для взрослого. Ты требовал, чтобы я называла тебя Мишенькой, даже когда злилась.
Он сделал шаг к ней.
— Я не помню.
— Ничего. Я помню за нас обоих.
Мальчик подошёл ещё ближе. Марфа не протягивала руки, оставляя решение ему. Это было правильно. После всего, что с ним сделали, даже объятие должно было стать его выбором.
Он сам бросился к ней.
Марфа прижала его к себе и заплакала. Не громко, без красивых слов. Просто уткнулась лицом в его волосы и повторяла одно и то же:
— Живой. Живой. Живой.
Миша сначала держался напряжённо, потом обмяк и спрятал лицо у неё на плече.
— Ты пела мне песню? — спросил он.
Марфа замерла.
— Про звёзды?
— Про звёзды, — ответила она. — Ты засыпал только под неё.
Она начала тихо напевать. Песня была простой, почти детской. Я не знал слов, но Наталья рядом со мной вдруг закрыла глаза.
— Узнала? — спросил я.
— Не песню, — Наталья покачала головой. — Нить. Она всё это время была в нём.
— Значит, не всё потеряно.
— Нет. Не всё.
Марфа подняла голову и посмотрела на меня.
— Спасибо, ваше сиятельство. Я не знаю, чем отплатить.
— Ничем, — ответил я. — Просто больше не позволяйте никому забрать его.
— Никогда.
Она прижала сына крепче.
— Я думала, он умер. Каждый день думала. А потом продолжала жить, потому что иначе не смогла бы работать. Я не знала, что делать.
— Вы делали то, что могли.
— Я помогла им отравить вас.
— Да.
Марфа вздрогнула.
— Вы не обязаны прощать.
— Не обязан, — согласился я. — Но я понимаю, почему вы это сделали. Это не отменяет того, что произошло. Просто теперь я знаю, на кого должна быть направлена злость.
Она опустила голову.
— На Виктора Орланова.
— На всех, кто участвовал, — поправил я. — Виктор — главный, но не единственный.
Марфа кивнула. Миша держал её за шею и слушал, не понимая всех слов. Ему пока было достаточно, что мать рядом.
После их ухода я вышел в сад. Наталья стояла у яблони и смотрела, как машина исчезает за воротами. На её лице была усталость, но рядом с ней впервые за несколько дней появилась мягкость.
— Ты видел? — спросила она.
— Видел.
— Он почти не помнит её.
— Но пошёл к ней.
— Иногда выбора достаточно, чтобы начать память заново.
Я кивнул. В кармане лежали списки остальных приютов. За горизонтом ждала «Колыбель», родовой камень и Виктор, который считал людей расходным материалом. Работа не закончилась. Наоборот, теперь у неё появилось слишком много адресов.