Она показалась Язадагу ровесницей, лет за тридцать. Не красавица, полновата. Тёмно-рыжие волосы, заплетённые в косу, женщина уложила венком на голове. Поверх нижней туники с длинным рукавом ещё одна, с коротким. Синий платок она, как видно, повязала на голову, но сейчас он сполз на шею. Порывистый ветер теребил его, норовил сорвать.

— Тепей, забирай дуру, и едем домой, — обратилась женщина к своему спутнику.

Тепей снял с пояса верёвку и подъехал к рыжей. Но едва приблизился к кобыле, как та испуганно шарахнулась. Язадаг рассмеялся.

Тепея разозлил этот варвар и его наглое поведение.

— Иди-ка ты отсюда поскорее, не мешай мне!

Язадаг и с места не сдвинулся, только руками развёл, не переставая улыбаться, дескать — не мешаю. Тепей попытался накинуть петлю кобыле на шею, но та вывернулась и едва не укусила арканщика.

— Да, уважаемый, по всему видно, что тебя эта рыжая красавица за хозяина не признаёт, — усмехнулся Язадаг.

— Не твоё дело, бродяга! Поезжай своей дорогой, не вмешивайся!

— Молчу, молчу, — примирительно поднял руки ладонями вперёд Язадаг.

— Вот дурная порода, — прошипел Тепей, — говорил, не надо было брать. Все они дурные какие-то.

Женщина поморщилась.

— Где купили-то? — спросил Язадаг.

— Тебе-то что? — сверкнул глазами Тепей, — с чего взял, будто купили? Наша она, местная.

— Э, нет. Это ты, дядя, врёшь. Она каппадокийка. И родилась не здесь, от привезённой мамаши. Издалека прибыла. По дороге, верно, гнали дураки с жопой вместо головы, обращались не по уму, а то и вовсе скверно. Вот она и боится всего.

— В Сингидуне я её купила, в начале лета, — буркнула женщина, — и ты прав, она каппадокийка. Мужу моему такие нравились.

И вздохнула.

То, как был помянут муж, Язадага сразу навело на мысль, что ныне никакого мужа нет. Вдова, стало быть. У которой всё валится из рук.

— Муж твой добрый лошадник, выходит, — улыбнулся ей Язадаг, — каппадокийская порода отличная, но к ней особый подход нужен. Они холода не любят, и жестокого обращения не переносят.

— А ты, небось, великий знаток, — презрительно бросил ему Тепей.

— Я на лошади сидел уже в мамкином пузе. А как оттуда выбрался, так верхом уселся, ещё стоять не умеючи, — небрежно бросил ему сармат, — позволь мне, госпожа.

Не дожидаясь ответа, Язадаг подъехал к рыжей, достал из-за пазухи подобранное яблоко и протянул ей, шепча что-то ласково на своём языке. Каппадокийка колебалась недолго. Потянулась к яблоку губами, схватила в зубы и захрумкала. Посрамлённый Тепей злобно зыркнул на сармата, а тот протянул руку и пропустил гриву сквозь пальцы.

— Если ты сама её приглядела, то выбор это отличный. Надо только научиться разговаривать с ними. Лошади, нам иной раз ближе братьев бывают. А на такую красавицу руку поднять, как на сестру родную. Доброту и ласку они понимают. Иди сюда, госпожа, не бойся!

Сармат протянул руку к женщине. Она вдруг, не понимая, почему так поступает, подъехала к нему поближе.

Язадаг наклонился к кобыле, что-то снова зашептал ей на своём языке. Она заржала негромко и слегка боднула головой Язадага. Сармат взял руку женщины в свою ладонь, подтянул к шелковистой рыжей гриве и отпустил.

— Мягкие, как косы у девушки, а сердце горячее, как любящей жены, — сказал сармат по-гречески.

Женщина заломила бровь. Язадаг усмехнулся. Греческий, стало быть, понимает. Что ж, тоже неплохо.

Женщина погладила гриву. Рыжая не противилась. Ей нравилась и ласка, и очередное яблоко.

Женщина вдруг весело рассмеялась, беззаботно. Язадаг подумал, что она, наверное, давно так не веселилась. Он по глазам её читал — нечасто за последние годы появлялись у неё поводы для радости.

— Зови меня Пинна.

— А меня люди называют Язадагом, — представился и сармат.

Очередной резкий порыв ветра таки сорвал с её шеи платок, но Язадаг успел его подхватить и протянул хозяйке. Та смутилась, покраснела.

— Что же ты, Язадаг, с того берега прибыл? А на этом чего ищешь?

— И да, и нет, госпожа Пинна. С того, да не с того.

— Ишь ты? Это как?

— Там языги. А я из роксолан. Мы тоже с того берега, только ниже по течению. Месяц пути где-то.

— Вот как? А что у нас забыл?