Странное дело: ночью, когда она боролась за жизнь ребёнка, в ней не было места для страха. Только решимость, яростная и всепоглощающая. А теперь, в тишине рассвета, когда самое страшное осталось позади, пришёл страх. Не за себя — за этого крошечного человечка, который доверчиво спал на её руках, не зная, что его судьба висит на волоске.

Айрин погладила его по голове, чувствуя под пальцами мягкий пушок. Ребёнок завозился, причмокнул губами и снова затих.

— Ты даже не знаешь, какой переполох устроил, — прошептала она. — А ведь ты всего лишь маленький подкидыш.

Дверь скрипнула. Айрин подняла голову, ожидая увидеть Лейфа, но на пороге стояла служанка — молоденькая девушка лет шестнадцати, с круглым испуганным лицом и корзиной в руках.

— Миледи, — пролепетала она, приседая в неловком реверансе. — Я Бритта. Меня прислали... прислали узнать, не нужно ли вам чего.

Айрин внимательно посмотрела на неё. Девушка дрожала, хотя в комнате было не так уж холодно, и не поднимала глаз.

— Кто тебя прислал?

Бритта замялась, переступая с ноги на ногу.

— Экономка, миледи. Госпожа Ирма. Она велела спросить... — Девушка запнулась, и её щёки залились краской. — Велела спросить, будете ли вы завтракать, или вы... при смерти.

Айрин удивлённо приподняла бровь.

— При смерти?

— Ну, — Бритта совсем смутилась, — говорят, вы всю ночь не спали, ходили по замку, как призрак, и... и что вы с герцогом повздорили. А те, кто с герцогом ссорится, обычно... — Она не договорила, но Айрин и так всё поняла.

— Я не при смерти, — сухо ответила она. — И завтракать буду. Но сначала мне нужно молоко для ребёнка. Свежее, если есть. И чистые пелёнки.

Бритта кивнула, явно испытывая облегчение от того, что разговор не закончился чем-то страшным.

— Молоко есть, миледи. У нас коза во дворе. А пелёнки... поищу. — Она снова присела и выскользнула за дверь, оставив Айрин одну.

Та вздохнула и снова посмотрела на младенца. Значит, о её ночном бдении уже ходят слухи. И о ссоре с герцогом — тоже. Что ж, этого следовало ожидать. В замке, где жизнь течёт по суровым, неизменным правилам, любое нарушение порядка становится событием.

Она осторожно переложила ребёнка в колыбель, укутала его одеялом и поднялась, разминая затёкшие ноги. Тело ныло, в голове гудело от усталости, но останавливаться было нельзя. Она не знала, что принесёт новый день, и хотела быть готовой ко всему.

– --

Госпожа Ирма оказалась невысокой сухонькой женщиной лет пятидесяти, с седыми, гладко зачёсанными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Она встретила Айрин в малой столовой — тёмной комнате с длинным дубовым столом, на котором уже был накрыт скудный завтрак: овсяная каша, ржаной хлеб и кружка слабого травяного чая.

— Миледи, — произнесла Ирма, и в её голосе не было ни тепла, ни враждебности. Только спокойная, деловая отстранённость. — Вы, должно быть, устали. Присаживайтесь.

Айрин заняла место за столом, чувствуя на себе изучающий взгляд экономки. Она понимала, что эта женщина — не просто служанка. Ирма была из тех, кто держит дом на своих плечах, кто знает все секреты и всех обитателей, кто решает, кого принять, а кого терпеть. И сейчас она оценивала новую герцогиню.

— Как ребёнок? — спросила Ирма, не меняя выражения лица.

— Лучше, — ответила Айрин. — Жар спал. Но ему нужен постоянный уход. И молоко.

Ирма кивнула, как будто и не ожидала другого ответа.

— Козье молоко принесут. Разбавлять водой?

— Да, на треть. Он слишком мал, чтобы пить неразбавленное.

Ирма снова кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение — едва уловимое, но Айрин заметила.

— Вы разбираетесь в уходе за младенцами, — констатировала экономка.

— Нет, — честно призналась Айрин. — Но я умею слушать здравый смысл. И я не могу сидеть сложа руки, когда кто-то умирает.

Ирма помолчала, разглядывая её. Потом подошла к столу и сама налила Айрин чаю.

— Герцог был в ярости, — тихо сказала она. — Но не из-за ребёнка. Он боится, что вы... привяжетесь. И потом, если ребёнок умрёт, вам будет больно.

Айрин подняла глаза, поражённая такой прямотой.

— Откуда вы знаете?

— Я служу этому дому тридцать лет, миледи. — Ирма смотрела на неё спокойно и устало. — Я видела, как рождались и умирали его надежды. Герцог не жесток. Он просто не умеет... по-другому. Он уже терял тех, кого любил. И теперь предпочитает не любить вовсе.

Айрин смотрела в свою тарелку, не притрагиваясь к еде. Слова Ирмы всколыхнули в ней то самое смутное понимание, которое она почувствовала ещё ночью.