Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился Чоко. Он был в неизменном черном костюме и надвинутой на глаза шляпе. Из его губ торчала зажженная сигара и тонкая струйка дыма колыхалась при каждом его движении. Полуголые девицы почтительно и без слов расступились, пропуская Чоко.

Он направился прямо к Эдере, стал спиной к зеркалу, а лицом к женщине. Гомик с визгливым голосом почтительно поклонился.

— Знаешь что, дорогой, — Чоко говорил так, словно он обращался к существу второго сорта.

Но это ничуть не смущало парикмахера. Он защелкал ножницами и подобострастно заглянул в глаза Чоко.

— Я могу сделать из нее все, что угодно, только прикажите.

— Сделай вот что, — задумчиво склонив голову, обронил Чоко, — эти волосы обрежь. Обрежь очень коротко. Вот здесь, впереди, сделай две пряди, острые, словно клинки кинжала. Вообще, покрась ее в темный цвет, пусть станет брюнеткой.

— Как вам будет угодно, — пропищал гомик, у которого в этом заведении не было даже имени.

Защелкали ножницы, пряди белокурых волос Эдеры упали на пол. Она сидела, зажмурив глаза, боясь шелохнуться. Ей казалось, одно неверное движение, и гомик отхватит ей своими остро отточенными ножницами кончик уха — так быстро и ловко он стриг.

Наконец, Эдера осмелела и смогла промолвить первую фразу.

— Скажи, уважаемый, что, все это заведение принадлежит Чоко?

— Да нет, что ты, красавица, если бы, — провизжал прямо над ухом Эдеры, непрерывно щелкая ножницами, гомик и на всякий случай покосился, далеко ли ушел Чоко, не слышит ли он то, что сказал парикмахер. — Мы все готовы были отдать свою девственность, — с неприятным смешком проговорил парикмахер,— за то, чтобы с ним переспать. Но уж даже тебе это не грозит, — парикмахер вновь неприятно захихикал.

— А он что, спит с мальчиками?

— Если бы, — злорадно взвизгнул парикмахер, — ни на девочек, ни на мальчиков он и смотреть не хочет, его интересуют только лошади.

— Он играет на скачках? — вконец осмелев, поинтересовалась Эдера.

— Нет, он их трахает, — взвизгнул парикмахер и огляделся по сторонам.

— Странный человек, — заметила Эдера.

— Да, действительно, странный, он любит только самого себя и танго.

— Танго? — переспросила Эдера, не поверив парикмахеру.

— Да, этот дурацкий танец он готов танцевать с утра до вечера и с вечера до утра.

— Вот как, — сама себе пробормотала Эдера, следя за сверкающими кончиками ножниц.

Затем она повернула голову и уже каким-то совершенно иным взглядом посмотрела на Чоко. Его движения и впрямь были грациозными и точными, будто он все время, даже в обыденной жизни, исполнял замысловатые па танца, следуя мелодии, слышимой только им одним.

Через несколько часов Эдера преобразилась. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из блондинки она превратилась в брюнетку. Теперь она больше походила на странную пикантную даму, похожую на таких, каких рисуют, предлагая фасоны новых платьев и причесок модельеры на страницах модных журналов. Платье, украшенное блестками, плотно облегало ее стройную фигуру. На голове была повязана чалма, на руках сверкали массивные браслеты. Все отличалось своеобразным вкусом и было нацелено на то, чтобы женщина понравилась клиенту с довольно прихотливым вкусом.

Эдера не привыкла носить столь открытые одежды, поэтому немного мерзла. Но она вспомнила свое прошлое, вспомнила, как выступала на сцене и тут же почувствовала себя немного спокойнее. Наряды, одеваемые ею на сцене, были еще откровеннее, еще более вызывающие. Да и вела себя тогда Эдера соответствующе — так, чтобы по возможности больше возбудить собравшихся в зале мужчин.

Женщине стоило немалого усилия убедить себя, что она находится сейчас не в публичном доме, а стоит на сцене, готовая к выходу.

Но она никак не могла скрыть своего волнения, ее рука то и дело поправляла тонкие бретельки платья.

В этот вечер ей так и не пришлось поработать. Всех девушек позвали наверх, но Чоко приказал, чтобы Эдера пока оставалась внизу. И это, как ни странно, немного обидело женщину. Она почувствовала себя словно человеком второго сорта, таким же, как и визгливый гомик-парикмахер. Она сперва подумала, что Чоко хочет пренебречь ею, показать, что она хуже остальных, еще многого не умеет. Но она не знала, что причина в другом.

Чоко и Зико в это время находились в доме ювелира Бертони. Их лица выражали безмолвную скорбь и соболезнования родственникам безвременно ушедшего из жизни, уважаемого всеми в квартале человека. Они стояли у гроба, склонив головы. Напротив, на стульях, сидели итальянцы, родственники погибшего. Все молчали, лишь жена ювелира сеньора Бертони беззвучно шептала молитвы.

Глядя на этих двух людей, — Зико и Чоко — никто бы не мог заподозрить, что они причастны к его гибели. Но мужчины, сидевшие напротив гроба, бросали сердитые недовольные взгляды на Зико Форенштайна и его приятеля.