— Почему ты не делал этого? — спрашиваю я. — Ты же покровитель. Мог бы закрыть их, когда захотел.

Он фыркает:

— Это было бы злоупотреблением властью.

Я выгибаю бровь.

— Но для меня ты это сделал.

— Потому что тебе это было нужно. — Его хриплый голос пронизан чем-то, что цепляет мои истрепанные нервы и грозит раскрошить меня еще сильнее.

Жар ползет вверх по шее: мое смущение сплетается с напряжением.

— Я не хотела доставлять тебе проблем. Я просто… стеснялась. Не стоило так утруждаться ради меня.

Инквизитор подается вперед. Мокрые кончики его серебристо-светлых волос роняют капли ему на плечи. Он впивается в меня взглядом.

— Остановись!

Властность в этом одном-единственном слове заставляет мой пульс грохотать так сильно, что я уверена: он это слышит. Я не могу пошевелиться, не могу отвести от него взгляд, не вижу ничего, кроме него.

— Моя работа защищать тебя. — В его глаза возвращается буря. — Но я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

Исключительно усилием воли я заставляю себя оставаться неподвижной, потому что внезапно остро осознаю, как близко мы находимся сейчас один от другого, как мало между нами преград, и как отчаянно мне хочется приблизиться к нему и позволить той безопасности, которую он мне дал, поглотить меня целиком.

Дыши.

Только я не уверена, что еще помню как.

— Так значит, — говорю я, пытаясь сменить тему, и вычерчиваю узор на поверхности воды, — Если ты избегал приходить сюда из-за рудиментов…

Мне не стоит этого делать. Не нужно спрашивать его об этом.

— Я имею в виду, если тебя беспокоило, что люди их увидят, то, наверное…

Я спотыкаюсь на словах, так и не приблизившись к самому вопросу.

Секунду он внимательно изучает меня, и на его лице мелькает понимающая усмешка.

— Ты спрашиваешь, позволял ли я вообще кому-нибудь их увидеть. — Он поднимает испещренную метками руку.

Я сглатываю.

— Позволял?

Он делает паузу, и я уже ожидаю, что он заставит меня «заслужить» ответ. Но сейчас мы не тренируемся. Мы…

Я не совсем уверена, что мы делаем. В чем-то это и правда напоминает тренировку. Словно мы кружим вокруг друг друга, пытаясь предугадать следующий ход противника, но, на самом деле, только надеясь, что готовы к любому удару.

— Только тем, кому доверяю.

Его слова, как простой, но неожиданный удар.

Я облизываю нижнюю губу.

— Значит… ты мне доверяешь?

Он недолго молчит, он осторожен, словно он взвешивает любые возможные последствия своего признания.

— Думаю, да, — говорит он наконец, задерживая взгляд, но не на моих глазах, а на моих губах.

Я замечаю это и по коже бегут мурашки.

— А кому еще ты… доверял? — я стараюсь звучать непринужденно, хотя мой пульс сбивается. Но мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Инквизитор отворачивается, проводя рукой по колючей челюсти, словно решая: ответить или уйти от разговора.

— Вессике, — наконец говорит он.

— О. — Это вырывается так резко, что, клянусь, протыкает напряжение, нарастающее между нами.

Но он продолжает, все так же глядя куда-то вдаль:

— Талиесину.

Я моргаю.

— Да?

— Леноре. Эдриану, — говорит он, оборачиваясь, чтобы ухмыльнуться моему замешательству, а затем добавляет с притворной невинностью: — Еще парочке друзей. Ты ведь об этом спрашиваешь, верно?

Я закатываю глаза, но игривость в его голосе снимает часть тяжести с моей груди.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— С тех пор, как я умер в первый раз, я не был ни с кем.

Ну что ж, полагаю, он закончил ходить вокруг да около.

И есть только одна причина, по которой он мог бы мне это сказать… если только…

На мгновение единственным звуком в комнате становится тихий плеск воды о камень. Я не осознаю, что пялюсь, пока он не брызгает на меня с другого конца бассейна.

— Только не надо смотреть на меня с такой жалостью. У меня есть руки.

— Я…

Я трясу головой, пытаясь думать о чем угодно, только не о его руках.

Я заставляю себя сглотнуть, во рту внезапно пересохло.

— Ты мог бы даже не раздеваться с женщинами. — Я пожимаю плечами, пытаясь изобразить небрежность, хотя чувствую себя, как угодно, только не так. — По-быстрому и грязно.